Текст приводится по изданию: В. А. Удовик «Воронцов» М., Молодая Гвардия, 2004
© Удовик В.А., 2004
© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2004



Оглавление

Воронцов Михаил Семенович
(1782-1856)

Переписка с А.П. Ермоловым

1851-1855

35

Тифлис, 7 февраля 1851 г.

Я виноват перед тобою, любезный Алексей Петрович, что последние две-три недели не писал тебе, получив в это время сперва одно, а потом другое письмо от 18 генваря. Начинаю с того, чтобы благодарить тебя душевно, как от себя, так и от жены моей, за истинное дружеское твое поздравление о пожаловании ей ордена ленты св. Екатерины: это большая милость, и мы должны быть весьма благодарны. Что же касается до того, что ты мне пишешь о празднествах в Москве в будущем августе месяце и об ожидании твоем меня там видеть, то скажу тебе, что об этих празднествах мы ничего не знаем официально, и должно и можно ли будет мне туда ехать, мне теперь совершенно неизвестно. Отсель уезжать, кроме физических трудов поездки, вместо возможного отдыха на водах или в Крыму, есть и другое всегдашнее затруднение: слишком отдалиться от здешних мест и дел в то самое время, когда у нас есть предприятия и когда против неприятеля должно быть в осторожности. Притом помощников у меня весьма много отличных, но нет никого, которому и по старшинству, и по другим обстоятельствам вместе, я бы мог все сдать на время отсутствия, и в 1849 году я должен был устроить довольно трудное распоряжение между лицами: никто не был назначен всем заведывать и хотя по милости Божией все это пошло хорошо, но на подобное счастие всегда считать невозможно, и я нередко в это время очень беспокоился. Впрочем к тому времени увидим, что обстоятельства покажут и что Богу будет угодно.

О князе Палавандове я, кажется, уже писал тебе в прошлом году; я бы желал от души сделать что-нибудь ему приятное и выгодное, но запрещение входить с просьбами о денежных наградах и арендах теперь еще сильнее прежнего, и мы получили недели две тому назад такие о том повторения и наставления, что должны, хотя на время, не только не входить с подобными просьбами, но даже останавливаться в некоторых предположениях и улучшениях по краю, как скоро это влечет в сверхсметные расходы. Что же касается до места для Палавандова, то одно, которое он может здесь занимать и которое я очень был бы рад ему доставить, как скоро будет

Стр. 366

вакансия, есть место в главном здешнем Совете, где находятся и гражданские чиновники; губернаторы же все должны быть военные, и воля Государя на это есть решительная.

Ты можешь откровенно об этом переговорить с князем Палавандовым и уверить его не только в готовности, но и об истинном желании моем видеть его здесь в службе, на которую он по опытности в делах и совершенному знанию края более нежели способен и будет весьма полезен. Вакансий в Совете хотя теперь в виду нет, но таковая всегда может встретиться, и дело бы тогда скорее сделалось по общему нашему желанию, если бы он в то время был не в Москве, а здесь; впрочем, я слышу, что они намерены приехать назад на родину в этом году и надеюсц что они это сделают.

У нас нет ничего особенного кроме продолжения рубки леса в Большой Чечне. Шамиль сильно сопротивляется, но с помощиею Божиею, надеюсь, мешать нам не может, и сопротивление это хотя стоит нам некоторую потерю людей, но по сие время небольшую, и доказывает лучше всего, сколько Шамиль дорожит этою местностию и сколько он боится, что плоскость Большой Чечни попадет к нам в руки, так, как это сделано в Малой Чечне. Он привел для сопротивления почти все силы Дагестана. Даниель-Бек и Хаджи-Мурат с ним, и сей последний на днях ходил в верховья рек Черных гор в Малой Чечне, где остались еще в весьма трудных местах те жители Малой Чечни, которые еще не покорились, и оттуда хотел ударить на какую-нибудь станицу Сунженскую или на мирных наших чеченцев, но Слепцов не дремал, и Козловский послал за неприятелем часть своей кавалерии. Хаджи-Мурат должен был уйти, не сделавши совершенно ничего. Но Слепцов этим не довольствовался и пошел наказывать жителей, принявших этого пришельца; в этом он совершенно успел, но не без потери с нашей стороны по особенно трудным местам, по которым он должен был следовать возвратным путем после сожжения и истребления всего принадлежащего виновным против нас аулам и хуторам. В этом деле мы потеряли, к общему сожалению, доброго и старого служилого полковника Германса и служащего в Сунженском полку сына наказного атамана Хомутова. Вообще же в Чечне и на Кумухской плоскости дела идут весьма хорошо, и я смею думать, что северная часть Дагестана недолго останется в порабощении сильного и умного возмутителя, с которым мы имеем дело.

На Правом Фланге я также надеюсь, что в этом году дела сильно подвинутся; теперь строится мост на Лабе у ст. Тенгинской, а весною пойдет сильный отряд строить укреп-

Стр. 367

ление, а в последствии и мост с тет-де-поном на Белой, в 35 верстах от Тенгинской станицы. Это единственный способ держать в страхе все племена Закубанские и особливо абазехов, а этим можно и должно уничтожить влияние Шамиля и его агентов на все тамошние местности.

36

Кисловодск, 20 июля 1851 г.

Ты мне пишешь, и я сам думал, что ничто не помешает мне отправиться именно завтра на Правый Фланг и, пробыв там несколько дней, через Ейск и Крым на настоящий отдых; но здесь более нежели на всяком другом месте человек предполагает, но не располагает. Покамест все идет так хорошо в Чечне и за Кубанью, Шамилю вздумалось попробовать смелую штуку в Дагестане. После первой неудачи Омара Салтинского, он отправил Хаджи-Мурата с партиею около 800 доброконных через Буйнаки, которые он разграбил, в Кайтаг и вольную Табасарань, где многие или от страха, или с дурным намерением к нему пристали. Князь Аргутинский, узнав это на Турчидаге, был в довольно затруднительном положении, ибо около Чоха и Согрателя находился Шамиль с сильным сбором. Он однако решился идти против главной неприятельской операции и, оставив хорошего штаб-офицера с четырьмя батальонами, сам с пятью батальонами, с драгунами, милициею и проч. пошел через Чирах в Табасарань. Не знаю, как и когда это все развяжется и надеюсь на Бога, на славное войско и опытного нашего начальника Дагестана; но во всяком случае ехать отсель на Правый Фланг, прежде нежели получу известие о чем-нибудь решительном, невозможно, тем более ежели там хуже загорелось, надо будет подвинуть в Сунжу и к Шуре резерв из войск Левого Фланга. Я непременно напишу тебе, как скоро узнаю что-нибудь интересное, а теперь скажу только, что 8-го числа князь Аргутинский должен был выйти из Кумуха на Чирах, и что я считаю около 4-х переходов, чтобы войти в Табасарань; один батальон из Гельмеца на Самуре выступил к Чираху, чтобы действовать по обстоятельствам.

37

Кисловодск, 4 августа 1851 г.

Любезный Алексей Петрович, я обещал уведомить тебя о развязке дел в Дагестане прежде моего отъезда отселе. Теперь спешу написать, что все там, слава Богу, кончилось так, как

Стр. 368

можно было желать и как можно было ожидать от знания дела и решительности князя Аргутинского. От него прямо я еще ничего не имею, но по официальному отношению Кубинского уездного начальника нам известно, что Хаджи-Мурат, ворвавшись в Табасарань, успел привлечь к себе часть жителей, хотя все беки ему сопротивлялись; потом, когда войска наши пришли со всех сторон, то он начал метаться и укрепил несколько деревень; 21-го числа князь Аргутинский взял с бою четыре деревни, а 22-го атаковал главную, где был сам Хаджи-Мурат, на которую жители надеялись. Хаджи-Мурат однако думал иначе и, как кажется, еще прежде боя ушел. Деревня взята мигом и сожжена в наказание, равно как и взятая накануне. Часть мюридов защищалась с жителями и была переколота; с другою частью Хаджи-Мурат пробрался, как мог, тропинками и 24-го наткнулся на один наш батальон, как кажется, из отряда генерала Суслова и потом успел спастись, хотя со стыдом и с большою потерею. О Шамиле я ничего не знаю; но, как кажется, он не посмел ни сделать диверсию в пользу Хаджи-Мурата и вольных табасаранцев, к нему приставших, ни атаковать наши войска, оставленные на Койсу кн. Аргутинским. Сегодня я отправляюсь на Белую и далее. Конечно еще лучше бы было, если бы сам Хаджи-Мурат попал бы к нам в руки, но на это считать было бы невозможно. Довольно сильное и смелое предприятие Шамиля ни в чем не удалось, и жители, к мюридам приставшие и которых давно Аргутинский хотел наказать за непокорность, теперь сильно наказаны, и главное, что когда в Чечне и на Правом Фланге для нас все идет как нельзя лучше, новое и смелое предприятие Шамиля повернулось в нашу пользу. Прежде нежели отправиться в Крым, я тебе еще напишу, что я увижу и узнаю на Белой. Прощай, любезный друг; я посылаю это письмо чрез Булгакова не запечатанное, чтобы он мог видеть, что у нас делается.

38

Лагерь на Белой, 9 августа 1851 г.

Любезный Алексей Петрович, я начинаю это письмо здесь, но кончу и отправлю оное завтра или послезавтра из Тифлиской станицы на Кубани, и тогда может быть я что-нибудь узнаю прямого и официального от князя Аргутинского. Мы пришли сюда третьего дня и с самой Лабы, через которую мы проехали по прекрасному мосту о трех арках по досчатой системе, в станице Тенгинской я вошел в край ранее мне неизвестный. От Лабы до этого места око-

Стр. 369

ло 35 верст; здесь я нашел укрепление почти конченным на 6 рот и 4 сотни казаков; вначале сентября начнут строить мост или, лучше сказать, два моста с укреплениями для тет-де-пона. Вчера мы выстроили временный мост на колах, заняли лес на левом берегу пехотою, и сегодня я ездил на ту сторону версты две по прекрасным равнинам за лесом. Вдали были видны Абазехские аулы, но ни один живой человек не показывался; непонятно даже, какой упадок духа мог быть причиною, что отряд здесь живет, строит крепость и купается в реке без всякой защиты на левом берегу и без всякого со стороны неприятеля покушения. Еще сначала были редкие перестрелки, но после разбития Магомета-Аминя 16-го мая Волковым и кн. Эристовым, здесь уже не было ни одного выстрела. Разные племена все говорят о необходимости покориться; но мы им объявили, что между Белою и Лабою мы не дадим никому селиться и что все это пространство останется пусто, по Кубани же у нас есть земли готовые к услугам. Когда же все построения здесь будут кончены, т. е. будущею весною, и здесь будет с хорошим гарнизоном хороший и опытный начальник, то абазехи будут у нас в руках, и задние линии нижней Лабы и части Кубани будут сильно обеспечены, а несколько сотен отличных казаков всегда готовы, как резервы, к действиям.

Здесь вообще место здоровое, вода в реке и в колодцах отличная и в изобилии. До половины июля здесь не было больных; но после несносных жаров не только здесь, но даже и в Кисловодске пошли лихорадки и отчасти поносы. При лечении, заведенном в последние годы Андриевским, лихорадки бывают непродолжительны и, что всего важнее, редко возвращаются. Почтенный генерал Заводовский также пострадал от жаров и от давней его болезни, волнения в крови; но ему эти два дня гораздо лучше, и он везде со мною ездил верхом; он поедет недели на две полечиться в Железноводск и потом приедет назад сюда, где его присутствие драгоценно по совершенному его знанию дела и края и по совершенному уважению и доверенности, которые имеют к нему все здешние народы.

Ст. Тифлиская, 11 августа.

С удовольствием спешу прибавить тебе несколько слов, любезный Алексей Петрович, о делах Дагестана. Вчера я был обрадован подробным донесением князя Аргутинского, из которого узнал, что Хаджи-Мурат, пробравшись в вольную Табасарань, где часть жителей присоединилась к нему,

Стр. 370

везде был атакован нашим отрядом и, потеряв лучших людей своих, с частью мюридов бежал обратно. Но и тут еще встречен войсками и жителями нашими и потерпел новые уроны. С другой стороны, Шамиль со всем скопищем своим, считая отряд, оставленный в Гамаши недостаточным для остановки его, стал действовать против Казикумуха, где Агалар-Бек с милициею и батальоном пехоты опрокинул его, а 12-го числа генерал-майор Граматин совершенно разбил все скопища горцев около Турчидага. Шамиль бежал к Чоху, потеряв три значка, много убитых и в том числе 4 наиба; сбор распущен, и в Табасарани водворено полное спокойствие: жители делают дороги и просеки, которые во всякое время сделают доступною нашим_ войскам трудную эту местность.

Вообще я совершенно спокойно отправляюсь в Алупку и смело могу сказать, что в последние эти годы, по всему, что делалось в Чечне, что нашел я здесь и наконец с последними успехами в Дагестане, никогда дела наши не были в таком удовлетворительном и блестящем положении, как теперь.

Князь Аргутинский в последнем походе действовал отлично и оправдал вполне высокую репутацию его в войне Дагестана. Сейчас отправляюсь в Ейск.

39

Темир-Хан-Шура, 7-го ноября 1851 г.

Любезный Алексей Петрович, ты справедливо жалуешься на меня в письме твоем 8-го октября, полученном здесь только сегодня, что я так давно к тебе не писал. Одно извинение была болезнь, постигшая меня немедленно по прибытии в Алупку, которая мне помешала даже быть в церкви при свадьбе сына и во время лечения от которой мне тем более не позволяли ни писать, ни без необходимости чем бы то ни было заниматься, чтобы сделать меня способным к поездке к Государю в Елисаветград и потом в Одессу для встречи молодых Великих Князей и потом для встречи их опять в Алупке. Между тем nolens-volens <волей-неволей> я должен был хотя с разборчивостью и только по необходимости входить в дела Кавказа и Новороссийских губерний. Итак могу сказать, что у меня минуты не было свободной; вместо покоя и отдохновения в Крыму, как я надеялся, недель на шесть или более, я имел всего свободных пять дней между отъездом Великих Князей и моим собственным отъездом из Алупки. Хотя еще на диете и с предосторожностя-

Стр. 371

ми после сильной болезни, опять вместо покоя я отправился с адмиралом Серебряковым в Новороссийск, там осматривал новую дорогу через горы, потом должен был в Керчи вместе с г. Федоровым хлопотать о перемене полусумасшедшего градоначальника, потом по всему течению Кубани имел толкование со всеми закубанскими народами, а из Ставрополя отправился через Малую Чечню, чтобы водворить сына моего с молодою женою в Воздвиженском: он принял полк скоро и исправно и с большим рвением принимается за дело. Оттуда мы приехали сюда, и я в коротких словах тебе скажу: первое, что Закубанские дела в этом году взяли очень хороший оборот; об Чечне довольно тебе сказать, что я привез дам (ибо жена моя и графиня Шуазель со мною) от Владикавказа по Сунже, потом через Урус-Мартан в Воздвиженское и оттуда в Грозную в экипажах и большою рысью с кавалерийскими конвоями. В Грозной, по желанию жены моей и моему собственному, мы были в твоей землянке, которая остается сохранною и драгоценным памятником о тебе. Теперь останется тебя уведомить о важном деле, о котором ты может быть уже слышал, а именно о ссоре Шамиля с Хаджи-Муратом. Чтобы дать тебе ясную идею об этом, я посылаю то, что мы сообщаем в Тифлис; там все сказано, что мы знаем, ни больше, ни меньше. Что будет впоследствии, Бог один знает; может быть от этого для нас хорошее, дурного же быть не может. Сегодня мы получили известие, что Анцухский наиб, получивший повеление Шамиля сдать свое наибство другому, объявил неповиновение и хочет ни нового наиба, ни Шамиля к себе не пускать.

Прощай, любезный друг; мы послезавтра отправляемся в Дербент и потом через Баку и Шемаху в Тифлис, куда надеюсь прибыть 22-го числа.

40

Тифлис, 17 генваря 1852 г.

Я так против тебя виноват, любезный Алексей Петрович, в последние времена, что, собираясь писать к тебе сегодня и в это время видя письмо твое, пришедшее по почте, я боялся, что ты меня будешь крепко бранить; а между тем я, право, не так виноват, как бы казалось. Последние три или четыре месяца я имел всякого рода недуг, хлопот и запутанных дел и занятий, которые не давали мне ни покоя, ни досуга. Между тем в декабре я было оглох, и это продолжалось дней 8 или 10; потом, только что это поправилось, сделалось у меня маленькое воспаление в глазе, и опять недели на две я

Стр. 372

никуда не годился. Не знаю, что будет далее, но теперь покамест я поправился и могу ездить верхом и ходить пешком по обыкновению. Об делах здешних ты знаешь по газетам и по тому, что я пересылал тебе через Булгакова. Я был очень обрадован блистательным началом зимней экспедиции и хорошим участием в этом моего сына. Князь Барятинский оказывает вот уже года два или три хорошие военные способности и совершенное понятие здешней войны. Он всегда делает больше и лучше, нежели в инструкции предположено. При прощании с ним я с ним условился, чтобы при рубке лесов, (где найдется лучшим для вящего расширения и так уже больших полян Большой Чечни и доступных мест и для отнятия у них всех средств к продовольствию и тем принуждать к покорности или к уходу пропадать в горах) найти удобный случай занять и разорить главные селения и, можно сказать теперешнюю столицу большой Чечни Автур. Сообразив сведения и все обстоятельства местности, Барятинский исполнил это с полным успехом и ничтожною потерею, распорядительно и неожиданно, в самый первый день вступления на боевые места. 6-го числа, когда Шамиль только что собирался сделать сильную защиту на реке Басе и около Герменчука, он выступил в два часа утра и прежде полдня пришел прямо к Автуру; тут он поручил Куринцам с сыном моим немедленно штурмовать это селение, в котором было до 1000 домов, и это сделано так молодечески и неожиданно по навесной крутизне от речки Хунхулу, что неприятель совершенно потерялся, и нам досталось это важное селение с потерею одного убитого и нескольких раненых. Заняв Автур, Барятинский тотчас повел 4 батальона к Гедцыгену, и барон Николаи с Кабардинцами немедленно занял с бою и это важное селение: не менее 600 дворов. Оно тотчас истреблено со всеми запасами, находившимся в нем, и к вечеру весь отряд был сосредоточен в Автуре. Ты видел в известиях с Кавказа, как на другой день Барятинский сделал рекогносцировку к стороне Веденя и потом воротился в лагерь на Аргуне после сильного боя Куринцев уже с самим Шамилем, который в отчаянии точно сам бросался в атаки и стрелял из ружья и потом в расстройстве бежал со всем своим сборищем.

Истребление этих двух главных селений и всех запасов, приготовленных для вспомогательных сборов из Дагестана, есть дело важное и совершенно изменяет все расчеты и действия и сопротивления на зимний поход, который во всяком случае должен продолжаться до первых чисел марта. Несчастные чеченцы точно находятся в ужасном положении, и

Стр. 373

можно надеяться, что мы приближаемся к развязке. Между тем 18 числа, по согласию с генералом Вревским, Барятинский исполнил то, что покойный Слепцов всегда считал важнейшим делом для окончания в Малой Чечне: сам повел Куринцев и батальон Эриванский в верховья Гойты, а Вревский с Кабардинцами и батальоном Навагинским или Тенгинским пошел в верховья Рошни. Последние главные убежища немирных истреблены, взято много пленных и добычи всякого рода и все это было сделано так распорядительно и секретно, что Шамиль во все время ожидал, что будет в Большой Чечне. И не успел ни одним человеком помочь атакованным аулам. Это дело важное и полезное; но тут при бочке меда досталась нам горькая ложка дегтю: храбрый и почтенный атаман Крюковский вел кавалерию впереди колонны Барятинского и, как видно из писем Барятинского и сына моего (но официального еще ничего не имею), не умерил шага кавалерии и особливо авангарда, который бросился в главный аул и занял оный; но когда тут произошел сперва беспорядок, то бросился с 10 человеками в середину аула и там изрублен. Куринцы, бегом подоспевшие, тотчас все поправили, истребили всех сопротивляющихся и, как выше сказано, вообще дело было прекрасное; но смерть Крюковского испортила для нас удовольствие. Он был всеми уважаем и всеми любим. Я всегда думал и говорил, что ежели бы взять из 1000 человек по частице нужной для составления превосходного атамана для линейного казачьего войска, нельзя бы лучше составить, нежели это составлено натурою, опытом и внутренними качествами в генерале Крюковском. Прошу тебя сообщить Булгакову, что я пишу тебе о военных наших делах, ибо я писать ему о том же не успею; а надо, чтобы он все это знал: ибо к нему адресуются за известиями и, по неимению таковых, могут выдумывать фальшивые толки.

41

Тифлис, 18 февраля 1852 г.

Любезный Алексей Петрович, я никак не мог написать тебе с последнею почтою. Мы три дня тому назад официально получили Георгиевский крест для Семена Михайловича. Можешь себе вообразить, что для меня было очень приятно видеть на сыне моем тот же самый крест и в том же самом крае, где я получил оный 48 лет тому назад. Дела в Чечне идут как нельзя лучше. Барятинский действует и смело, и распорядительно, знает совершено и край, и образ тамошней войны, любим войском, жителями и даже немирными,

Стр. 374

которых он успел уверить, точно так как сделал покойный Слепцов, что он их первый защитник и благодетель, как скоро они являют покорность. Жаль, что зимою надо размерять сроки для действий по возможному приготовлению, особливо сена. Я первый начал требовать, чтобы все сено приготовлено было и закуплено, хоть иногда и большими ценами, но так, чтобы не менее двух месяцев можно было действовать на чужой земле; так было в прошлом году, и так оно есть и теперь. Но ежели бы было возможно остаться там до апреля месяца, то Большая Чечня в этом же году, может быть, была бы совершенно покорена; впрочем, итак результаты уже большие, и до начала марта будут еще более. Окончив между Воздвиженским и Автуром, Барятинский перешел с отрядом вниз по Аргуну близ бывшего селения Тепли в 15 верстах от Грозной. Лагерь расположен по обоим берегам реки, мосты сделаны, и оттуда всякий день ходят на рубку, также в дирекцию на Автур, так что вся эта северная часть Большой Чечни, где лесов гораздо менее (и те более островками среди полян), совершенно отнята у неприятеля, и в оной пахать, сеять и косить невозможно им будет без нашего позволения. В этих местах Шамилю со своим сбором трудно противиться нашим операциям, рубки делаются почти без сопротивления, а иногда вовсе без выстрела; когда же они что-нибудь пробуют, то всегда неудачно.

Третьего дня мы получили известие об одном блистательном деле трех сотен казаков под командою Лорис-Меликова, которые бросились на сильную Тавлинскую партию под командою сына Шамиля, показавшуюся с намерением преследовать колонну, окончившую в этот день рубку. Из приказов, из которых я на всякий случай посылаю тебе здесь один экземпляр, ты увидишь подробности кровавого, но славного дела ген. Суслова, который с молодецкою решимостью уничтожил совершенно сильное скопище всех абреков из Дагестана, пришедших волновать Кайтах и Табасарань, и тем надолго успокоил весь этот край. На правом же фланге и за Кубанью совокупное движение генерала Евдокимова, адм. Серебрякова и генерала Рашпиля не может не иметь также больших результатов.

42

Тифлис, 22 марта 1952 г.

Любезный Алексей Петрович, от тебя в первый раз слышу я о юбилее тысячелетия России: все наши историки назначают на то 1862 год. Но вчера я читал в «Кавказском ве-

Стр. 375

стнике» статью, доказывающую, что это расчисление было ошибочное и что эта любопытная эпоха точно в текущем 1852 году. Теперь, говорят, другие ученые и об этом спорят, и весьма легко спорить о вещах, о которых ничего верного не знают; но как скоро есть о том спор, то лучше выиграть десять лет и объявить именным указом, что тысячелетие великой Империи должно быть признано и праздновано в 1852 году.

43

Тифлис, 2-е апреля 1852 г.

Христос Воскрес!

Фельдъегерского корпуса капитан Иностранцев отдаст тебе это письмо, любезный Алексей Петрович; он мне сказал, что он желал и без того быть у тебя и был у тебя в старину здесь в Тифлисе. Он мне привез накануне праздника, как это ему было приказано, Высочайший рескрипт с титулом светлости. Вы верно уже копию из этого рескрипта получили из Петербурга. Я должен быть благодарен за лестные слова этого рескрипта и за то, что наконец вспомнили о 50-летии моей службы военной, не говоря уже о том, что три года до того служил я по гражданской. Благодаря за эту милость, я имел удовольствие донести о новом подвиге храбрых моих Куринцев. Князь Барятинский приехал в Тифлис по делам службы, и сын мой приехал нас навестить и оставить здесь жену до времени, когда он опять приедет, чтобы ехать с нами в Боржом. — Можно полагать, что после двух месяцев беспрестанной драки и видя отсутствие начальника фланга и того полка, который к ним ближе и беспрестанно с ними дерется, чеченцы не были в полной осторожности. Генерал Меллер-Закомельский, командующий в отсутствии Барятинского, воспользовался этим и секретным ночным движением напал с рассветом на хутор наиба Талгика, где всегда находились две пушки, уже несколько лет доверенные ему Шамилем. Две роты Куринцев с храбрым майором Оглобжио и капитаном Мансурадзевым ворвались на двор Талгика, перелезли чрез все препятствия, взяли обе пушки и привели их благополучно, хотя с дракою, до полянки, где сам Меллер с двумя батальонами был готов их принять и в случае нужды помочь, и с этого уже места пошли с своими трофеями без выстрела до Воздвиженской. Сам наиб успел спастись, но значок его и принадлежащее ему домашнее имущество остались в руках победителей. Потеря наша убитыми и ранеными менее 100 человек,

Стр. 376

между коими ранено 8 офицеров. Вообще в здешних старых полках и, может быть, еще более в Куринском, офицеры составляют во время опасности как будто переднюю шеренгу перед своими частями. Эту потерю нельзя считать большою в сравнении с важностию этого дела. — Можно вообразить, как примет Шамиль своего наиба. Мы давно зубы вострили на эти две пушки, но удивительная осторожность, с которою они употребляют орудия, не позволяла нам ими завладеть — В 1848 году от гальванического взрыва одна из этих пушек была на воздухе, и сам Талгик был сброшен, покрыт землею и потерял часть своего оружия; но это было ночью; управляющий гальванизмом, будучи в низком месте, не увидел взрыва, думал, что заряд отказался и так донес резерву, который был всегда готов бежать к месту взрыва. Мне же тогда об этом доложили только к утру, и чеченцы уже успели с рассветом собрать и увезти свое разломанное орудие. Теперь не только эта пушка, но и обе стоят благополучно в Воздвиженской.

Теперь предстоит задача, произведут ли кн. Чернышева (давно светлейшего) в его юбилей? Ежели произведут мимо меня, то это будет для меня большая услуга: ибо тогда могу и должен без всякого могущего упрека пойти на покой совершенный и тем продлить хотя немного жизнь, и то самым приятным и безукоризненным образом.

44

Тифлис, 18-го мая, 1852 г.

Я много виноват перед тобою, любезный Алексей Петрович, что так долго не отвечал на письмо твое с добрым нашим Клавдием от 10 апреля; но ей Богу, как будто нарочно столько был погружен в обыкновенные и необыкновенные дела и бумаги и столько должен был видеть и толковать с людьми всякого рода и племени, которые, зная, что я отъезжаю отсель на несколько месяцев, не дают мне покоя по разным делам, что не имел и не имею минуты свободы и сегодня бы еще не мог тебе писать, ежели бы не решился взять хоть четверть часа из нужного времени для прогулки, дабы не уехать из Тифлиса, не написавши тебе несколько строк. Я уезжаю послезавтра, сперва в Осетию, чтобы осмотреть то, что уже сделано на будущей нашей резервной дороге через Осетинские горы в объезд Казбека и теперешней Военно-Грузинской дороги. Я поеду с перевала у деревни Гаки, где уже у нас есть маленькое укрепление и открыто арбенное сообщение у Цхинвала, оттуда я поеду на новую Имеретин-

Стр. 377

скую дорогу, так называемую Улескую, которая оставляет влево затруднения Сурамского перевала и ущелие двух рек и соединится со старой дорогой у станции Квирильской; пробыв потом два дня в Кутаисе, я поеду в Боржом на воды, которые надеюсь пить шесть недель сряду и оттуда на досуге пошлю тебе подробное описание местности и выгод двух вышеозначенных новых дорог, из коих Имеретинская должна быть готова в начале будущего года.

Сейчас получил от Булгакова твою записку на счет Хаджи-Мурата. Я об нем много напишу тебе на досуге; скажу тебе теперь только, что побег его не был premedite <замысленным> сначала, как это многие думают, а произошел от порыва дикой и буйственной души и видя себя в положении фальшивом и неприличном, под сильным подозрением от многих и с половинною только доверенностью от меня. А впрочем конец для нас был самый счастливый и для меня избавление тяжелой и весьма неприятной ответственности. С Шамилем он бы не ужился надолго, но, может быть, на время бы помирился и был бы для нас немаловажной причиной беспокойства. Человека ему подобного в Дагестане нет, не было кроме Ахверды-Магома, убитого в 1844 году, и, кажется, не будет.

45

Коджоры, 25 июля 1852 г.

Я получил дня три тому назад письмо твое, любезный Алексей Петрович, от 3-го июля и спешу тебя за оное благодарить. Из Боржома, где я был шесть недель, я не писал к тебе более потому, что ждал развязки весьма важного для нас дела на Лезгинской линии, а в последние дни не имел ни минуты свободной: ибо, кончив воды, я поехал в Ахалцых, на угольные копи, недавно вблизи найденные, и в Ахалхалаки, где я до того еще не был; потом из Гори поехал в Уплисцихе, где прелюбопытные древнейшие пещеры, по уверениям ученых троглодические, был у старика Еристова в Атенах и оттуда на стеклянный завод Элизбара Еристова, единственный за Кавказом, и вверх по Атенскому ущелью до прекрасной старинной церкви Сиона, не меньше в размере Тифлисской и весьма примечательной конструкции. Оттуда я поехал в Тифлис по новой дороге по правому берегу Куры, которая будет почтовая, как скоро будут готовы около Гори строющиеся два моста, один выше, другой ниже впадения Ляхвы. Из Тифлиса же, чтобы уйти как можно скорее от несносных жаров, я приехал сюда на Коджоры,

Стр. 378

куда еще в 1846 году я перенес часть весьма плохих строений, сделанных моими последними предшественниками в Приюте, по дороге от Тифлиса в Манглис: они всегда там проводили часть лета с большим беспокойством для себя и для всех имеющих с ними дела. От Тифлиса до Приюта более 35 верст по ужасно плохой дороге; поехать туда и воротиться в один день почти невозможно и останавливаться там негде, кроме казенных домишек и барак, сделанных для штаба, канцелярии и адъютантов.

Между тем я узнал, что в урочище Коджоры, в 12 верстах от Тифлиса, грузинские цари любили иметь летний лагерь; климат здесь лучше, нежели в Приюте, а так как я не хотел опять строить здесь дома и помещений, то я перевел только часть меньше других гнилую, принадлежавшую лично покойному Нейгардту; а с казенною землею около 100 десятин у этого урочища я сделал то, что мне так удалось 20 лет перед тем на южном берегу Крыма с урочищем Магарачем: роздал участки в 5 или 6 десятин с условием что-нибудь выстроить и что-нибудь посадить, и составилась прекрасная колония, около 20 маленьких имений, 1 ½ ч. верхом шагом от Тифлиса, поправил дорогу, ведущую сюда, так что можно приезжать в экипажах, и это место сделалось общее спасение для желающих избегнуть Тифлисский жар, и большая часть строителей отдает эти дома в наем с весьма большею выгодою против суммы, употребленной на постройку. Сын мой был один из первых, который взял участок и выстроил и посадил хороший сад; жена его теперь тут живет и будет жить до конца августа, а потом поедет в Тифлис, где надеется родить в ноябре. Сын мой на днях отправляется в полк и воротится в Тифлис в конце октября.

Вот все, что касается до меня и до моих. О делах военных и прочее ты увидишь все подробности в газетах; по милости Божией все шло и идет хорошо, и все предприятия Шамиля и его наибов кончились к их общему стыду и к нашей большой выгоде. Всего примечательнее и полезнее, что случилось на Лезгинской линии, где глупое и совершенно несчастное предприятие Даниель-Бека дало нам и возможность, и решительную волю кончить важнейшее дело переселения на плоскость всех жителей верхних магалов. Я еще в 1850 г., будучи на месте, видел необходимость этого дела, но так как мера казалась крутая и по другим обстоятельствам не мог это выполнить. Теперь Даниель-Бек сам дал на то сильный повод. И дело сделано в пять или шесть дней без всякой с нашей стороны потери; около 1500 дворов, живущие в 15 деревнях перешли и сами помогали истребить свои

Стр. 379

селения, проклинают Даниель-Бека, но сами признают, что оставаться там им невозможно. Кроме летнего времени мы их защищать не могли, а они принуждены были помогать всем качагам и партиям неприятельским, идущим или сильно, или слабо для грабежа на плоскость; а еще кроме того они платили ежегодно Даниель-Беку 12000 рублей, которые он делил с Шамилем. По всем известиям Шамиль ужасно сердится на Даниель-Бека за его необдуманное предприятие и весьма растревожен потерею целого края, коего жители по принуждению ему во всем помогали и хоть нам платили положенную подать, но ему платили больше.

О сыне генерала Ховена я достану и пришлю тебе справку и все сделаю возможное по твоему желанию и для утешения почтенного его отца.

46

Ейск, 18-го сентября 1852-го г.

Любезный Алексей Петрович. Я думал, что из Ейска найду минуту свободно и подробно писать к тебе; но здесь, как почти везде, в этом опять ошибся через большое количество людей всякого рода и звания, которые меня ожидали и в эти два дня ко мне приехали; не хочу однако же выехать из Кавказа, не написав тебе несколько слов и отвечать хотя на два или три пункта твоих последних писем. По делу Ховена посылаю тебе справку из корпусного штаба и прибавлю только, что кроме милостивого обещания начальника штаба я сам займусь этим делом и коли нельзя, как кажется, кончить мягче, то по крайней мере по желанию твоему я постараюсь доставить ему случай подраться рукопашно с чеченцами, заслужить опять производство и, может быть, вместе с тем сделаться порядочным человеком. — Об Дурове я сделаю все, что могу, и из Крыма напишу тебе то, что покажется возможным и кому о нем писать, лишь бы только не старому твоему приятелю Закревскому, с которым я всякой переписки убегаю как огня. Я ему писал, даже дружески, насчет несчастного генерала Нестерова, но кроме глупых формальных бумаг ничего от него не получил и не знаю даже, удостоил ли он когда-нибудь своим визитом этого всеми любимого и всегда отличавшегося кавказского воина. Ты можешь на меня сердиться, но скажу тебе, что приятель твой мог бы быть хорошим комиссариатским чиновником, а по безрыбью и порядочным дежурным генералом, но он не рожден и не воспитан быть генерал-губернатором в Москве, даже в теперешнем фабричном положении этого древнего

Стр. 380

города. — Дурова я теперь видел в Кисловодске, и он знает, что я все сделал, что могу в его пользу.

Боржомские воды точно первый поднял на некоторую известность генерал Головин; после него они были брошены до моего приезда. Посетив их проездом в Ахалцых в 1845 году, я велел выстроить там галерею; в прошлом году и в теперешнем я пробыл там по шесть недель. И воды, и местность чудесны; там строится целый город, и со всех сторон просят о местах для построения и местах для хуторов на противоположном берегу Куры. Порыв такой, что это стоит особого о Боржоме письма, в котором я тебе расскажу и о Боржоме, и об удивительных водах, и заведениях близ Старого Юрта и Сунженской станицы Михайловской. — Об Лещенке скажу тебе, что о нем хорошего мнения, что доказывается его производством в генералы из комендантов и бригадных командиров линейных батальонов, хотя не имел случая ни одного раза быть в деле. Я буду стараться его окуражить, но в этом году трудно придраться к чему-нибудь, чтобы его представить.

Я читал с большим удовольствием, что ты писал о переселении жителей верхних магалов; надеюсь, что это дело будет полезно, и нельзя не радоваться, что оно сделано так легко и без всякого пролития крови. Так как мне сегодня не остается уже пяти минут для окончания этого письма, то я прошу тебя послать к Булгакову за письмом, в котором я ему описываю прогулку мою 28-го августа по Большой Чечне. Это была для меня преутешительная экспедиция и также тем более, что мы не потеряли ни одного человека. Это тебя удивит, когда ты посмотришь на карте, где мы беспрепятственно ходили, как перешли через реку Басе, раздавали кресты за прежние дела, стреляли из всех пушек и ружей за здоровье Государя и как проходили мимо меня церемониальным шагом с музыкой и развернутыми знаменами все пять батальонов Куринского полка, весь Гребенский полк, весь Донской № 19 и 12 орудий. А ты, как превосходный и опытный военный человек, усмотришь поэтому, что, несмотря на слишком многочисленные наши гарнизоны по укреплениям, я мог в два дня собрать такой резерв для прогулки, но которая бы могла сделаться настоящей экспедицией и с верным успехом для нас, если бы Шамиль, который очень хорошо слышал наш feu de joie <веселый огонь>, захотел нам помешать. Мне нужно было видеть своими глазами работы и результаты трех зимних экспедиций и то, что я видел, далеко превзошло мои ожидания.

Об Эйске уже я не имею времени говорить. Четыре года

Стр. 381

тому назад мы с Заводовским искали место для этого города, а теперь уже в нем десять тысяч жителей, законно приписанных, три ,тысячи ожидающих разрешения приписаться, более 600 домов и 17 кирпичных заводов для построения новых. Прощай, любезный друг; я буду писать тебе еще из Крыма, где надеюсь найти жену мою. Сажусь сегодня на пароход; надеюсь быть завтра в Бердянске, послезавтра в Керчи, а 16-го числа в Алупке.

47

Тифлис, 22 генваря 1853 г.

Я так давно к тебе не писал, любезный Алексей Петрович, что я даже стыжусь начинать сегодня это письмо и даже не знаю, как начать; давно также не имею от тебя ни слова, но имею от доброго Клавдия о тебе известие и от проезжающих через Москву я знаю, что ты здоров. Последние две или три недели я останавливался писать, ожидая всякий день известия о первых действиях князя Барятинского в Большой Чечне; но по причинам, которые я считаю весьма хорошими, Барятинский отложил начало своих действий недели на три; я думаю, что он теперь начинает и, ежели будет что-нибудь важное, то я тебя уведомлю. Одна из причин , помешавших мне тебе писать, было беспрестанное неприятное беспокойство на счет жены сына моего; признаков теперь меньше, нежели было в начале лета, но должна быть какая-нибудь женская болезнь, которую здесь никто не понимает, а все советуют ей ехать в Париж к первому, как говорят, в Европе доктору по женским болезням, Шомель. Я должен был послать на днях просьбу Государю Императору об отпуске Семена Михайловича на четыре месяца, чтобы отвезти жену свою в Париж. Сын мой в отчаянии и по потере надежд своих, и потому, что должен быть в отлучке от полка, и то еще в самое время зимних действий; но оставить жену в таком положении и физическом, и моральном совершенно невозможно, и надо покориться воле Божьей. Они отправляются на днях в Одессу и там будут дожидаться разрешения из Петербурга. Семен Михайлович оставит жену в Париже и возвратится сюда.

Дела наши идут довольно хорошо, неприятель везде ослабевает, распри и неудовольствия между ними усиливаются, и в Большой Чечне делается сильный поворот в нашу пользу, так что можно полагать, что наподобие Малой Чечни вся плоскость Большой будет в наших руках. Барятинскому предложено в эту зиму очистить Мичик, прикрывать

Стр. 382

переселения жителей в наши границы и действовать по обстоятельствам. О том, что делалось летом в Дагестане и на Лезгинской линии я тебе писал в прежних письмах. На возвратном пути из Крыма (где я был все время нездоров и насилу мог приехать в Севастополь для свидания с Государем) мы проехали по восточному берегу Черного моря; из Анапы мы пошли берегом через форт Раевский в Новороссийск, а из Новороссийска я ходил с отрядом в землю натухайцев. Мы ночевали в долине Адагум и, кроме пустой перестрелки с цепями, неприятель не показывался; потом опять морем до Сухума, а оттуда с большим удовольствием я мог сделать в первый раз поездку сухим путем по новой дороге до Редута, которую шесть лет готовили и в которой мне много мешали глупости и неумение прежних офицеров путей сообщения. Теперь это дело, можно сказать, кончено: с 1-го мая сего года будут почтовые станции между Сухумом и Редутом и также по новой дороге от Кутаиса в Карталинию, называемую Уманскою, но которую я называю Митрополитскою, потому что Имеретинский митрополит еще в 1845 году советовал мне эту дорогу вместо ужасной и беспрестанно починяющейся дороги; но при прежних начальниках округа гг. Эспехо и К. ничего невозможно было сделать. Тогда можно будет надеяться, что коммерческие и другие сообщения от Тифлиса до Черного моря будут совсем на другой ноге; о сию же пору положение их служило для нас стыдом. Скажу тебе еще вещь довольно интересную для здешнего края, а именно, что пароходство с успехом заведено на Куре: пароход в 60 сил пришел из Каспийского моря до Мингичаура и будет постоянно служить на Куре. Вот все, что я могу тебе сказать немножко нового.

48

Боржом, 12 июля 1853 г.

Любезный Алексей Петрович, я бы должен прежде отвечать на два письма твои, одно доставленное кн. В. О. Бебутовым и другое писанное скоро после его отъезда из Москвы, но которое по почте пришло ко мне прежде первого.

Все эти дни я не имел времени писать, ибо дела и хлопоты прибавились вследствие шаткого положения наших сношений с Турками, а к тому еще прибавились для меня большие хлопоты оттого, что в самое то же время надо было брать беспрестанно меры для предохранения границ от хищников, которые не ожидают настоящей войны, чтобы грабить и устроить воровские дела свои, к которым они при-

Стр. 383

выкли и в мирное время, и, как ты сам хорошо знаешь, наша Турецкая граница и по Гурии, и между Ахалцыхом и Александрополем совершенно открыта. Надо было продвинуть хотя слабые резервы с дорожных и штабных работ частию к Ахалцыху и частию для прикрытия богатых сектаторских деревень Ахалкалакского участка. Ежели будет настоящий разрыв, то еще продвинем от четырех до пяти батальонов, куда окажется нужно, и будем дожидаться обстоятельств и Божией воли. Как я выше сказал, в самое то время, когда я был беспрестанно занят этими непривлекательными подробностями, я нашелся вдруг лишен всякой помощи сотрудника по военной части. Ты знаешь, что генерал Коцебу отпущен по ноябрь и теперь получил даже другое, хотя временное, назначение; генерал Вольф, который очень хорошо исправлял его должность, уже более двух месяцев серьезно болен, особливо приливом крови в голову. Уже в Тифлисе он мне сказал, что он боится скоро не быть в состоянии продолжать такую трудную службу. Я, не имея никого в виду для его замещения, просил его еще подождать и попробовать; но на днях ему сделалось хуже, так что можно было бояться удара, и мне осталось только воспользоваться дружеским предложением князя Барятинского принять на себя должность начальника штаба; он уже ее принял предварительно, и об утверждении уже послано в Петербург.

Такое назначение тем для меня выгоднее, что сношения мои с Барятинским самые дружеские и откровенные, что всегда необходимо между начальником войск и начальником штаба и что 8-ми летняя отличная его служба здесь со мною дала ему полный опыт в здешних военных делах и общую к нему доверенность. Все это прекрасно соединилось с приездом князя Василия Осиповича Бебутова, который, быв прежде управляющим и командиром войск и в Имеретин, и в Ахалцыхе, и в Эривани, лучше всякого другого мог помочь насчет лучшего расположения малых сил, которыми я теперь могу располагать без слишком большого ослабления разных нужных работ. Я право не знал бы, что делать без этого распоряжения насчет главного штаба, ибо всякая экстренная работа теперь уже не по моим силам. Первые дни здесь в Боржоме я приметно поправился; но как пошли фельдъегеря, и известия, и распоряжения, а вместе с тем и отсутствие главных помощников, я скоро потерял все, что прежде выиграл, и так лечиться невозможно. Теперь мне сделалось легче, но все-таки труды слишком велики.

Прощай, любезный друг. Мы здесь остаемся до 25, потом я поеду отчасти по границе на Ахалкалаки, духоборские де-

Стр. 384

ревни и через Манглис в Коджоры, где желаю пробыть весь август месяц и до жаров, а в сентябре обстоятельства укажут, ежели здоровье не слишком изменит, куда будет полезно и возможно мне ехать.

49

Тифлис, 20 сентября 1853 г.

Любезный Алексей Петрович, я так заеден и утомлен все это последнее время делами и распоряжениями по этим проклятым турецким делам, что не мог тебе писать, как я того желал, и сегодня пишу тебе только несколько слов, посылая экземпляр приказа, чтобы ты видел все подробности и хороший конец сильного нападения Шамиля на Лезгинскую линию. С последнею почтою я послал Булгакову, для предупреждения фальшивых толков в Москве, неполное извлечение об этом событии; но в приказе ты увидишь все настоящие подробности и все прекрасные действия наших войск и отличных их начальников. Важный пункт тот, что Шамиль крепко ошибся в надежде восстания не только наших лезгин, но и всех наших мусульманских провинций. Ни один человек во все время не восстал, даже из тех деревень, чрез которые неприятель проходил, а главные деревни Джары и Талы вооружились и не позволили никому чрез них проходить. Шамиль до того фанфаронил в своих надеждах, что уверял жителей, что идет в Тифлис, где должен встретить турецкого султана. Мы ждем скоро прихода в Сухум-Кале из Севастополя 13-й дивизии пехотной или части оной для усиления наших войск по турецкой границе. Все эти войска поступают в командование князю Бебутову, который на днях объехал всю границу, взял на все лучшие меры и успокоил жителей, которые не могли сначала не быть в страхе, зная, что турки сильно собираются в разных местах, когда у нас почти там никого не было. Теперь мы это все усиливаем по возможности, и Куринский батальон, пришедший третьего дня с Линии, а потом еще два или три батальона пойдут в Александрополь.

50

Тифлис, 24 декабря 1853 г.

Я получил вчера, любезный Алексей Петрович, письмо твое от 10-го декабря и начинаю с того, чтобы успокоить тебя насчет непонятного для нас слуха о плене твоего сына. Щербинин верно тебе написал, но ты письма еще не полу-

Стр. 385

чил: мы даже не имеем еще известия о приезде посольства в Тегеран, а только, что они выехали из Ленкорана и переехали Персидскую границу. Я думаю, что причина этому пустому слуху есть просто ошибочное смешение с тем, что случилось месяца два тому назад с другим моим адъютантом Понсетом, который, едучи из Эривани в Александрополь, еще прежде открытия военных действий, был ограблен и в 4-х или 5-ти местах ранен разбойниками из наших верноподданных; он и теперь еще лечится в Александрополе, но раны его не опасны. Как скоро я получу что-нибудь от Клавдия, то я немедленно тебе сообщу. — Благодарю тебя от всей души за поздравления и примечания твои р наших здешних успехах. Мне совестно, что я не писал тебе по мере наших действий; но, ей Богу, не был в силах: ибо с самого лета я был так нездоров и слаб, и замучен беспокойством, распоряжениями, известиями всякого рода и принятием необходимых мер после каждого действия и приготовления против нас на пяти разных пунктах больших неприятельских сил (особливо, когда еще до прихода 13-й дивизии, я не мог нигде собрать даже 4-х батальонного отряда для защиты края от Черного моря до Арарата), я был совершенно истощен в силах, и были минуты, что я совершенно не знал, как из этого выпутаться. Почти уничтожен физически, я однако выдержал морально; но зато теперь, по милости Божией, что все пошло хорошо, физические силы не могли возвратиться, и я не имею возможности продолжать упражняться как должно бесчисленными подробностями дел всякого рода, которые по обстоятельствам теперь на мне лежат, не говоря уже об обыкновенных, которых здесь всегда довольно и слишком много по моим летам и по всему тому, что я выдержал. Покой или навсегда или на время мне необходим. Я чувствую, что многие за это меня будут бранить, удивятся, что в такое время оставляю службу, и будут это приписывать разным выдуманным причинам; но дело само по себе простое: силы у меня для такого дела совершенно исчезли, не могу теперь с пользою продолжать и должен необходимо отдохнуть. — Мне бы хотелось написать тебе несколько подробностей о том, что у нас делалось, но теперь это мне совершенно невозможно. Но, чтобы ты имел по крайней мере что-нибудь больше, нежели то, что в газетах и что содержится в этом моем письме, я поручил одному доверенному лицу сделать извлечение из всего того, что у нас было сделано и официально донесено. Я пересмотрю, что он напишет и пришлю тебе коли не с этим письмом, то с первою почтою. Теперь я жду с нетерпением, что скажут иностранные жур-

Стр. 386

налы о теперешнем положении наших дел, и что скажут Англия и Франция. Особливо Англия, которая имеет на совести, что ободряла турок к войне. Прощай, любезный друг; я сейчас получил рапорт о прекрасном деле на Левом Фланге Кавказской Линии. Шамиль послал 1500 человек чеченцев и тавлинцев для нападения на наших мирных и для занятия вновь одного важного места в Ханкальском ущелий, в котором население было истреблено или снято год тому назад кн. Барятинским. Генерал Врангель, узнав об этом, сам пошел в это ущелье, а храбрый генерал Бакланов с сильным отрядом казаков Донских и Линейных столкнулся с неприятелем и почти уничтожил всю партию. Неприятель потерял более 300 человек. И вся Чечня находится в унынии.

51

Тифлис, 16 февраля 1854 г.

Любезный Алексей Петрович, пишу к тебе с добрым Клавдием и пишу мало, потому что его приезд лучше всякого письма и потому, что я не в силах писать много; ибо кроме обыкновенных недуг я теперь замучен пропастью дел со всех сторон и приготовлением к сдаче генералу Реаду. Он мало по малу входит в дела и принимается за оные дельно и с рассудком. Я надеюсь сдать все официально к 1-му марта, а 4-го пуститься в дорогу. Какова бы ни была дорога, она все будет мне отдыхом по мере удаления от бумаг, докладов и убийственных подробностей всякого рода. Я посылаю к тебе при этом взгляд на прошедшую кампанию и точное описание всего, что у нас было. Ежели бы проклятые англичане и французы не вмешались так бессовестно и с такою злостию в наши дела с турками, то султан конечно бы помирился; а в случае его упрямства он бы был наказан сильно в будущую кампанию, как на сухом пути, так и на море. Но с вмешательством западных держав дело гораздо труднее, потому особливо, что наш правый фланг, т. е. Мингрелия, Грузия и вся береговая линия, будут в большой опасности, и что, может быть, нужно будет ослабить главный действующий отряд, которому поручено сначала взять Каре, Ардаган и Баязет, для сопротивления десанту сильному в Мингрелии и Абхазии. Надо надеяться на Бога; войска у нас славные, дух везде отличный, а турки после сильного наказания в прошлом году будут морально и в материальном отношении слабее прежнего. Можешь себе вообразить, как мне больно и печально оставить корпус и край в такую минуту; но я так истощен в силах, что служить теперь мне не-

Стр. 387

возможно: я бы только погиб без всякой пользы и скоро бы был в таком же положении, как теперь находится князь Аргутинский. На прошедшей неделе я почти ждал нервического удара; может быть, удаление от работы меня хоть на время поправит. Мы поедем от Ставрополя не по Кубани и Крыму, где бы я не мог избавиться опять от многих дел, просьб и докладов, но на Ростов, Мариуполь, Херсон и оттуда прямо в Мошны; из Мошен же, как скоро будет можно, поедем за границу через Лемберг, Краков, Дрезден и оттуда в Карлсбад, ежели главные немецкие медики не посоветуют, после рассмотрения моего положения, вместо Карлсбада другие воды.

Клавдий тебе расскажет о своем путешествии в Тегеран и затем он теперь отправлен в Петербург. Персияне теперь сожалеют, что не покончили с нами условие по прежнему и хотели бы опять к оному возвратиться. На них считать нельзя, особливо при сильном действии на них англичан. Да и большего содействия нам от них ожидать нельзя; но мы должны желать и надеяться, чтобы по крайней мере они не соединились с нашими неприятелями и не пошли бы против нас.

О себе тебе расскажет сам Клавдий. Я просил Реада, когда он воротится из Петербурга, прислать его хотя на короткое время ко мне, где бы я ни был и, разумеется, ежели он сам того пожелает, и он все-таки может успеть участвовать в делах у князя Бебутова, который его очень любит и будет ему очень рад.

P.S. Разумеется, что все, что я пишу в этом письме, кроме о моем здоровье и все, что тебе скажет Клавдий насчет персидских дел, есть секрет. Описание же действия прошедшего года, сделай милость, покажи кому угодно и кто этим интересуется. М. В.

52

Карлсбад, 30 июля 1854 г.

Любезный Алексей Петрович, пользуюсь отъездом сына твоего Виктора, чтобы написать тебе хотя несколько слов в добавок к тому, что он тебе скажет о моем лечении и пребывании здесь. Я кончил воды карлсбадские вчера, и мы теперь собираемся ехать через Дрезден в Шлангенбад, где я должен три недели купаться. Здешние воды некоторым образом мне будут полезны, ибо по крайней мере остановят зло в печени и не дадут ему сделаться хуже; но что касается до сил и до возможности серьезно чем-нибудь заниматься, я не чувствую почти разницы и полагаю, что надежды в этом мало. Докто-

Стр. 388

ра все советуют быть в совершенном покое, лечиться опять в будущем году и даже остаться на зиму где-нибудь в Германии; на это последнее ни в каком случае я не соглашусь и непременно возвращусь на зиму в Россию. Впрочем да будет воля Божия — на все надо покориться. О делах тебе не пишу; газеты ты получаешь, а я их не читаю. Прощай, любезный друг; я очень рад, что добрый твой Клавдий со мною. Жена моя тебе усердно кланяется, обнимаю тебя душевно и остаюсь навсегда весь твой М. Воронцов.

53

Дрезден, 6(18) ноября 1854 г.

Любезный Алексей Петрович, ты уже знаешь решение моей судьбы и что, по просьбе моей, на необходимости основанной, Государь Император милостиво и лестным для меня образом уволил меня от должностей, которые уже были сверх моих сил и для которых я сделался совершенно неспособен. Но нужно мне тебе сказать, что я не без особенной и горькой печали должен был покориться этой необходимости и удалиться в теперешних обстоятельствах от всякой деятельной службы; но в теперешнем положении моего здоровья я не только не могу служить с пользою, но служба, при одолевшей меня слабости, как физической, так и моральной, могла бы быть только вредна: ибо на Кавказе, особливо теперь, надо пользоваться всеми условиями, необходимыми для беспрестанных деятельных усилий, без коих главный начальник там не может служить так, как я, смею сказать, служил и как край того требует. Со всем душевным уважением к одному из моих предшественников, почтенному старику Ртищеву, я не могу выдержать мысль быть в Тифлисе в его положении, когда со всех сторон опасность, и храбрые наши войска везде дерутся. Кроме того меня привыкли везде видеть на Кавказе готовым быть везде и подавать везде пример, и до 1851 года, когда болезни начали меня одолевать, несмотря на все труды и походы, я еще не чувствовал признаков старости и ездил верхом, как молодой человек и ежегодно показывался, а иногда и два раза в год, во всех частях края, от Ленкорани до Анапы и от Эривани до Кизляра. Теперь я уже на это не способен, и я должен был решиться на увольнение от службы, которую, как я выше сказал, я уже не могу продолжать с честью для себя и с пользою для края. Вот, любезный Алексей Петрович, что меня понудило оставить, как я полагаю, навсегда всякую службу; я надеюсь, что ты поймешь мои причины и не бу-

Стр. 389

дешь меня хулить за то, что я сделал. Совесть моя чиста во всем и прежняя более нежели полувековая моя служба должна удостоверить всякого беспристрастного человека, что я бы не удалился, особливо в теперешнее критическое время, от трудов и ответственности без настоящей совершенной необходимости. Здесь в Дрездене следую аккуратно особенному лечению под руководством доктора Геденуса и лучших здешних медиков. Я имел сильное желание не оставаться зимою в чужих краях и отправиться на покой в Киевскую губернию; но доктора решительно против этого протестовали, потому что лечение мое требует как можно меньше стужи и что Дрезден хотя не Италия, все-таки теплее Киева. Ехать же в Италию или куда-нибудь в австрийские владения я решительно отказался. Мы живем здесь уединенно и никого не видим, кроме доброго нашего посланника Шредера. Жизнь не веселая, но кто же теперь может думать о веселье? Участь Севастополя и Крыма особенно мучительно нас занимает и беспокоит. Надеемся на милость Божию, что конец будет в нашу пользу. Меншиков с его войсками геройски защищается и даже действует иногда наступательно, но союзные войска также беспрестанно усиливаются и, кажется, на все решились, лишь бы не выйти из Крыма без успеха.

54

(Июль 1855)

Насчет сил я не вижу никакого успеха, и тому более причиною моральные чувства вообще, беспрестанное беспокойство от известий, иногда верных, иногда несправедливых, насчет дел вообще и насчет всего, что происходит, особливо в Севастополе и вообще в краях, где я столько лет жил спокойно и старался всеми силами быть полезным. Теперь к этому присоединилось и беспокойство насчет сына моего. Но на все Божья воля; он исполнил свой долг, когда просился на самое опасное место, и так как я уже совершенно неспособен для какого-нибудь дела, он меня заменяет в исполнении в сию критическую минуту священного долга каждого русского. Чем бы все это ни кончилось, геройская защита Севастополя спасает нашу военную славу и составляет одну из блистательных страниц нашей военной истории.

Я сегодня пишу из Петергофа, куда мы приехали вчера на праздник сего 22-го числа. Я думаю, что мы останемся здесь до 27-го, дня рождения Императрицы, чтобы после того иметь на несколько времени совершенный покой и фи-

Стр. 390

зический в Царском Селе, где Государю угодно было назначить нам прекрасное помещение в Китайской деревне. Прощай, любезный Алексей Петрович; жена моя тебе усердно кланяется. Кн. М. Воронцов.

55

Царское Село, 20 августа 1855 г.

Премного благодарю тебя, любезный Алексей Петрович; за письмо твое от 7-го числа. Сожалею очень, что твое здоровье не совсем хорошее; но надеюсь, что лихорадки у тебя не будет; а ежели бы пришла, то советую поступать с нею по кавказскому манеру, т. е. большими приемами хины, чего, мне кажется, здешние доктора мало "понимают. Это один способ испытанный не только для прекращения лихорадки, но и для того, чтобы она больше не возвращалась; на это есть прекрасная система доктора Андриевского, указание которой находится в моем приказе по Кавказскому корпусу, кажется еще в 1846 г. Я в душе уверен, что это распоряжение в девять лет пребывания моего на Кавказе спасло несколько тысяч человек или от смерти, или от таких повторений болезни, по которым они бы сделались совершенно неспособными к службе.

Благодарю тебя за лестные твои слова насчет моего сына. Он был ранен 1-го августа во время осмотра порученной ему дистанции; удар был счастлив тем, что пуля, не повредив костей, ограничилась, как пишет мне князь Горчаков, раздранием кожи сухожильного растяжения на два с половиною дюйма. Его тотчас перевезли на Бельбек; но слабость его так велика, что еще 12-го числа он насилу мог написать несколько слов и не был еще в состоянии переехать в Симферополь. Боль в голове от контузии ужасная, и первый раз в ночь с 11-го на 12-е он мог порядочно уснуть, отчего и боль очень уменьшилась. Он надеется дня через два или три быть в состоянии переехать в Симферополь. Между тем, с дозволения Государя, доктор Андриевский поехал к сыну моему, чтобы вывезти его из Крыма, где невозможно ему иметь то спокойствие, которое необходимо при такой ране в голову, а может быть, по обстоятельствам и по ходу болезт ни, привезти его сюда.

Мое собственное положение ничем не изменяется: я слаб до чрезвычайности, и всякая деятельная служба для меня невозможна. Прощай, любезный Алексей Петрович; жена моя тебе усердно кланяется. Остаюсь навсегда весь твой. М. Воронцов.

Стр. 391

Оцифровка и вычитка -  Константин Дегтярев, 2005



Рейтинг@Mail.ru