Текст приводится по изданию: В. А. Удовик «Воронцов» М., Молодая Гвардия, 2004
© Удовик В.А., 2004
© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2004



Оглавление

Воронцов Михаил Семенович
(1782-1856)

Переписка с А.П. Ермоловым

1845-1846

1

С.-Петербург, 24 января 1845 г.

Любезный Алексей Петрович. Ты, верно, удивился, когда узнал о назначении моем на Кавказ. Я тоже удивился, когда мне предложено было это поручение, и не без страха оное принял; ибо мне уже 63-й год. Дела там очень много, и край сей, особливо в теперешнем его положении, совершенно мне неизвестен; отказаться было однако невозможно. Не я себя выбрал, не я себя выставил; могу только отвечать за усердие и добрую волю; за прочее же отвечать не могу, ибо думаю и объявляю, что почитаю поручение это превышающим мои силы.

Мне дают полную волю, и это необходимо. Государь ни в каких способах мне не отказывает; дай Бог, чтобы я мог оправдать его доверие. Без его помощи я ни в чем успеть не надеюсь. Я уверен, что ты помолишься за старого товарища, чтобы он поддержал имя Русское в стране, где ты столько лет прославлял оное. Я бы желал нарочно ехать отселя через Москву, чтобы видеться с тобою и с Головиным и получить от вас обоих и сведения, и советы; но боюсь, что это не бу-

Стр. 293

дет мне возможно, и так как мне надобно еще ехать через Одессу и что время очень коротко, то, кончив здесь, надобно мне будет ехать как можно прямее. Во всяком случае буду просить тебя об одном и сочту твое согласие большим одолжением: у тебя есть много записок и сведений вообще о Кавказе; не можешь ли ты мне сделать из них хотя выписку и прислать мне оную через Закревского, который всегда будет знать, как мне оную доставить, или через Александра Яковлевича Булгакова.

Три предмета более всего меня интересуют: 1, о нашем Правом фланге и о горах прямо Черкесских между Кубанью и Грузиею; 2, о Чечне и Дагестане; 3, о мусульманских и Персидских провинциях. Все, что ты мне пришлешь по этим трем отношениями, все, что ты еще к тому прибавишь, будет принято мною с истинною душевною признательностью. Я думаю отселя выехать дней через 10, и я бы желал ехать в Грузию через Сухум-Кале; ибо пункт сей я считаю, особливо в будущности, лучшим всех других для всех наших сношений с Новороссией и западными губерниями, а иногда с Тифлисом и самим Петербургом; в случае же развития возможной торговли, Сухум не только лучший, но и единственный безопасный порт на восточном берегу Черного моря. Я надеюсь быть в Тифлисе в первой половине Марта, часто буду о тебе там думать. Прошу, любезный Алексей Петрович, еще раз прошу не отказать мне в моей просьбе и пожелать мне нужные силы исполнить долг мой как следует старому и верному слуге Царя и Отечества. Навсегда тебе преданный М. Воронцов.

Ташкичу, 26-го мая 1845 г.

Я должен был и хотел писать к тебе, любезный Алексей Петрович, еще из Тифлиса, но все что-нибудь как нарочно мне в этом мешало, а когда время приближалось к моему оттуда отъезду, то уже предпочел писать по осмотре всех этих мест, где ты несколько лет играл такую роль и где еще полно памятью о тебе, о твоих подвигах, твоих распоряжениях. Из Владикавказа я пошел по Сунже, через Назрань, укрепление Волынское, Казакичу и Закан-Юрт до Грозной. В этом месте, тобою основанном, я нашел землянку, называемую домом Ермолова, и с удовольствием узнал, с каким почтением все здешние начальники берегут этот памятник, окружили оный палисадом и предостерегли от всякой порчи; видел тополи и другие деревья тобою посаженные. Потом,

Стр. 294

идучи из Грозной в Чах-Гирей по прекрасной Ханкалинской долине, которую ты начал расчищать, мне показали курган Ермолова, на который всякий без изъятия всегда въезжает, помня или слышав о тебе. Чах-Гирей или Воздвиженское есть пункт важный и полезный и должен сильно способствовать к будущему покорению Чечни. На этом марше я узнал подробно о всех действиях ген. Пулло и не понимал, как Граббе мог предписать им позволить оные. Воротясь в Грозную, я пошел через Старый Юрт и Горячеводск в Червленую, потом уже в экипаже поехал левым берегом до Кизляра, осмотрев на пути переправу в Амираджи-Юрт. Кизляр я видел процветающим 40 лет тому назад от своих вин и водок; с тех пор не только Кази-Мулда и набеги, как откупа и откупщики этот несчастный город.

Из Кизляра я опять пошел, отчасти с пехотными и отчасти с кавалерийскими прикрытиями, через Магометов мост в Кази-Юрт на Сулаке, оттуда через Озень в Петровское укрепление и порт на Каспийском море; это недалеко от твоей бывшей крепости Бурной. Здесь я нашел суда из Астрахани, которые привезли нам большое количество провианта. Крепость хороша и красива; но жаль, что вода не совсем внутри оной. Надеюсь, что можно будет вырыть колодезь на той же глубине и такой же обильный, как тот, который теперь находится снаружи, хотя под выстрелами. Из Петровского мы пошли через Кунтур-Кале в Темир-Хан-Шуру, где командует князь Бебутов; это место сделалось важным, и в нем завелись лавки и торговля. Я ездил с визитом к семейству шамхала в Казанище; сам шамхал уже встретил меня в Кази-Юрте. Из Темир-Хан-Шуры я также ездил в Черней и Евгеньевское, укрепление хорошее с прекрасным мостом на Сулаке и с башнею на левом берегу. Потом мы пошли через Кази-Юрт во Внезапную, где я познакомился с большою и верною нам деревнею Андреевскою, оттуда мы прошли сюда для последних распоряжений до похода. Послезавтра идем опять отсюда во Внезапную, а 31-го идем в горы.

Будем искать Шамиля; но даст ли он нам случай ему вредить, один Бог это ведает. По крайней мере мы сделаем все, что можем, и ежели бы был какой-нибудь благоприятный случай, постараемся им воспользоваться. Боюсь, что в России вообще много ожидают от нашего предприятия; но ты хорошо знаешь положение вещей и особливо местности. Надеюсь, что мы ничего не сделаем дурного; но весьма может статься, что не будет возможности сделать что-нибудь весьма хорошее, лишь бы нашей вины тут не было. Можешь вообразить, как пламенно желаю найти возможность сделать

Стр. 295

какую-нибудь удачу; последствия от оного были бы самые важные и благоприятные; но не могу не признаться, что ежели Шамиль так умен, как уверяют, то он нам такого случая не даст. Впрочем, что Бог даст! Надобно покориться Его священной воле.

В Тифлисе я имел случай видеть всю правду сказанного тобою об некоторых лицах. Безак просится отсель, и я в этом ему помогаю; Калачевский давно удален; с Куткашинским я отделался учтивостями, но отказал в употреблении ко мне по службе. Абас-Кули едет с отпуск в Персию и занимается, как говорят, ученостью; Сумбатова я не видал. О Ваньке-Каине меня просила жена его и другие, но я совершенно отказался от всякого содействия к его возвращению. Ладинский принялся за дело хорошо, с натуральным умом, и знает край хорошо. По гражданскому управлению негодяи в большинстве, по военной части генералов и полковников весьма много хороших. О себе я скажу, что здоровьем держусь хорошо, но устаю от трудов больше прежнего, что весьма натурально.

Прощай, любезный Алексей Петрович; сделай милость не оставляй меня известиями и советами и будь уверен, что я в полной мере ценю всякую строку и всякое от тебя слово.

Темир-Хан-Шура, 1 августа 1845 г.

Я получил здесь, третьего дня, любезный Алексей Петрович, письмо твое от <в подлиннике пропуск> и хочу без отлагательства как благодарить тебя за оное, так и дать тебе краткий, но аккуратный отчет о всем, что с нами случилось с тех пор как мы вошли в горы и до возвращения нашего чрез Герзель-аул на плоскость. Поход, сперва легкий и почти без драки, сделался потом трудным во всех отношениях и кровавым; но мы окончили оной с честью и, смею сказать, не без славы. Дух в войсках не только сохранился во всей своей прекрасной целости, но еще увеличился, по мере как увеличивались препятствия и по ежедневному опыту, что Русской груди и Русским штыкам ничто противостоять не может.

Ты знаешь, как мы легко дошли до Авдии, проходя почти без драки все приготовленные против нас позиции в Бортунае, у Мичикале и у Андийских ворот. Тут я увидел не без сожаления, что Шамиль, понимая очень хорошо, что нам противиться не может, открыто взял систему немного похожую на нашу 1812 г., и уступал весь атакованный край,

Стр. 296

разоряя и выжигая деревни, в надежде вредить нам при отступлении, поелико нам зимовать там было невозможно. Жителям это было очень больно, и некоторые даже военною рукою ему в этом сопротивлялись; но сила его и приверженность ему мюридов так велика, что никто не мог помешать ему в его намерении. В самой Андии, накануне нашего прихода, были даже ружейные выстрелы между жителями и мюридами, но сила превозмогла, и все богатые деревни Андийского общества достались нам сожженными и опустошенными. Шамиль сам промедлил с час или полтора отступлением с высот Андийских за горы и этим себя унизил, дав случай двум ротам Кабардинского полка с помощью Грузинской милиции атаковать и прогнать его и сборище его, от 4 до 5 тыс., самым постыдным для него образом. Со всем тем главный результат от входа в горы, то есть покорение жителей, мы не приобрели: они ушли в разные места с семействами, на нас не восставали и Шамилю почти ни в чем не помогали; но страх его казни, как меч Дамоклеса, постоянно веретелся перед глазами их, и никто не смел к нам присоединиться. В Андии мы постояли две недели и, для спасения отряда продовольствием, были оставлены между Черкеем и Анди три эшелона: 1-й главный в урочище Кирки (где у Граббе укр. Удачное при 5 батальонах), 2-й в урочище Мичикальском, два батальона, а 3-й у Андийских ворот или Куршукале, также два батальона. Таким образом продовольствие наше было уже совершенно обеспечено, и у нас все осталось довольно войск для действия; но с 6 по 13 июня явился к нам неприятель, гораздо опаснее всех Шамилей: ужасная стужа, мороз и снег имели сильное влияние на часть отряда, расположенную в горах с генералом Пассеком, и несколько сот человек оказались с отмороженными ногами, и более половины черводарских лошадей, которые нам возили сухари, пропали. По сей причине мы уже получали продовольствие, можно сказать, день в день, и запасов составлять уже было невозможно.

Основать что-нибудь в Андии на долгое время было невозможно: снег и морозы до 5° в Июне месяце по единственной открытой туда дороге могли дать понятие о сообщениях осенью и зимой. Но прежде выхода из гор необходимо было занять и истребить гнездо разбойника нашего, Дарго; вся Россия этого ожидала, и мы бы стыдились показаться на плоскость, не быв в Дарго. При единогласных со всех сторон показаниях, дорога из Андии в Дарго не представляет никаких затруднений; все уверяли, что мы найдем около двух верст леса, редкого и при хорошей дороге. Во всяком

Стр. 297

случае надо было идти, и мы пошли, оставив один батальон в укр. в Андии. Вместо двух верст мы нашли пять верст леса самого трудного и с таким географическим местоположением, что цепи ни справа, ни слева иметь было невозможно почти на всем протяжении; 23 завала были устроены на единственной дороге. Завалы были взяты один за другим, можно сказать шутя; но боковые выстрелы на многих пунктах следования, против коих весьма было трудно что-либо делать, сильно нам вредили. Мы прошли молодецки и в тот же вечер пришли из Андии в Дарго; потеря была небольшая — всего убито, ранено и контужено от 2-х до 300 человек, между коими убит ген.-лейт. Фок. После взятия последнего завала, при входе на маленькую площадку, мы увидели, что в Дарго Шамиль распорядился как в Андии; здесь однако он зажег только свой дом и два или три окружающие, прочее осталось на нашу долю. В Андии мы сберегали, здесь же с усердием истребляли все, что оставалось целым. Шамиль ушел за Аксай и расположился с малою толпою на пушечный выстрел от нашего лагеря. На другой день мы оттуда его прогнали; но так как нельзя было нам разделиться на две позиции, ни отойти от занимаемой нами до получения ожидаемого чрез три дня транспорта с сухарями, он опять воротился на свое место и вел с нами пушечную перестрелку. Между тем, истребляя Дарго и все заведения, мастерские и проч. Шамиля, я не мог не видеть, что транспорты с продовольствием чрез пройденный мною лес следовать к нам не могут. Мы пришли в Дарго 6-го июля, первый транспорт ожидался 10-го, и я решился, по получении оного, или возвратиться в Анди и там еще постоять для морального действия или, не отступая, идти на плоскость по направлению в Герзель-аул, не по дороге, которою шел Граббе в 1843 году, но ближе к Аксаю, по левому берегу оного. Для получения же продовольствия, 10-го числа, один только способ мог дать надежду, но надежду сильного успеха: это было не ждать транспорта в Дарго, но послать навстречу оного до горы, выше леса, чисто боевую колонну, состоящую из половины всего отряда налегке и с одними мешками, чтобы взять сухарей на 8 дней, т. е. на 4 дня для себя и на 4 дня остающихся в лагере. Колонну сию я поручил ген.-лейт. Клюки-фон-Клугенау; авангардом у него командовал генерал Пассек, арьергардом ген. Викторов. Эта операция была единственная наша неудача во всю компанию. Неприятель, опять занявший лес и усиленный большим числом чеченцев, не бывших против нас 6-го, сильно противился нашей колонне и особливо арьергарду; Викторов убит, и одно гор-

Стр. 298

ное орудие потеряно. Клюки, получив провиант и сдав транспорт больных и раненых, прошедших благополучно за авангардом, воротился к нам 11-го числа, но уже с большим уроном: убит Пассек, много обещавший для будущего, и потеряно или лучше сказать брошено еще два горные орудия. Клюки привел к нам 700 раненых и весьма мало провианта. С таким числом раненых, кроме наших собственных, идти нам в Андию чрез тот же самый лес и еще в гору было невозможно, тем более, что всякое отступление ободряет здешнего неприятеля и увеличивает затруднения.

Я решил идти в Герзель-аул не только не отступая, но прямо на неприятельскую позицию близ нашей дороги. У дер. Цонтери, 13-го числа, мы перешли через Аксай в виду Шамиля, сбили его с позиции и остановились на ночлег несколько верст далее; в тот день драка была не сильная. 14-го, увидя наше направление, неприятель взял все меры нам противиться. Число его увеличилось, а по бокам нашей дороги были сделаны засеки и завалы, которые необходимо было штурмовать и после каждого останавливаться, чтобы не слишком растянуться и не подвергнуть опасности наших раненых, которых я во всяком случае решился спасти, в чем Бог нам и помог. 15-го мы опять шли несколько верст без большого боя, но 16-го мы имели дело еще сильнее 14-го, штурмовали несколько позиций и оврагов и дошли до дер. Шухал-Берды в 8 верстах от Мискита. Здесь я решился дождаться известий от Фрейтага; ибо, при выходе из Дарго, мною было писано полк. Бельгарду из Андии отойти на Бурцукал и, взяв там эшелон, соединиться с отрядом Бебутова в Мичикале (что им превосходным образом исполнено), а Фрейтагу, чтобы он собрал сколько можно батальонов и пришел бы в Герзель-аул к нам навстречу. Он удивительно скоро собрал 7 батальонов и 17-го вечером пришел к ним в Герзель-аул, 18-го выступил к Мискиту, где к вечеру его заревая пушка отвечала на нашу; 19-го он подошел к нам, и мы к нему. Неприятель более обратился уже на наш арьергард, но без успеха, а 20-го числа мы пришли благополучно в Герзель-аул уже почти без выстрела.

8-ми дневный поход из Дарго до этого места с беспрестанными драками (ибо и в Шаухал-Берды на месте целый день перестреливались) было дело нелегкое. Почти всегда в лесу и охраняя, кроме вновь прибывающих, 700 раненых, приведенных к нам генер. Клюки, штурмуя беспрестанно позиции и овраги, мы не только не оставили ни одного раненого, но ни одного колеса, ни одной вещи. Ни одного ружья. Я во все время только боялся насчет раненых и насчет

Стр. 299

принца Гессенского, брата Цесаревны; но слава Богу, раненые все приведены и тотчас призрены и успокоены, а любезный принц наш остался цел и невредим. Войска дрались необычайно, и особливо могу сказать, что батальоны 5-го корпуса оказались тут похожи на старые Кавказские полки и при окончании похода были еще в лучшем духе и более имели к себе доверенности, нежели до начала оного. Ген.-майор Белявский достойно вел во все время авангард и с одним батальоном Литовского полка, с Подкреплением одного Апшеронского и частию саперов штурмовал две или три позиции каждый день. Известный тебе ген. Лабинцев командовал всегда арьергардом, составленным более из Кабардинского полка, и его хладнокровию и твердости надобно приписать малый урон во все эти дни этой части нашего отряда. Шесть рот Куринского полка составили левую цепь под командованием полк. Миллера, а Навагинский полк был в правой цепи. Командир оного полк. Бибиков ранен 14-го числа, а 16-го опять двумя пулями в колонне, где его несли; от последних ран сей достойный штаб-офицер умер. Ранены еще полк. гр. Бенкендорф и Альбранд, а майор гр. Штейнбок опасно, и ему отрезали ногу, также ранены майоры Суворов и Риц; всего убито и ранено в эти восемь дней около 800. Мы бы не имели и половины этого урона, если бы раненые генерала Клюки с самого начала не затрудняли марш наш и не принудили отделить много людей из фронта для носки тех, которые не могли ехать верхом; но мы все решились скорее погибнуть, нежели покинуть хоть одного раненого, и Бог нам в этом помог; хотя в некоторых трудных местах смельчаки из неприятелей врывались в колонну в шашки, но всегда были отбиты штыками. Бенкендорф, раненый пулею 14-го числа, получил две раны шашками, когда его несли; но, слава Богу, раны легкие, и я надеюсь, что он скоро будет здоров, лишь бы не заболел от жаров на плоскости. Из моего штаба убит, к большому моему сокрушению, адъютант мой Лонгинов, сын Николая Михайловича, и ранены, но все четверо легко, Глебов, князь Васильчиков, князь Дондуков-Корсаков и граф Гейден.

Из Герзель-аула я распустил отряд недели на две на отдых, сам же приехал сюда, чтобы таким же образом отдохнуть и отряду кн. Бебутова, который с 10 ½ батальонами сегодня или завтра пустится из гор в Чиркей. После сего отдыха мы примемся за второй акт предположенных действий, т. е. устроим и укрепления передней Чеченской линии также и всех здешних наших постов, и мне хочется занять и укрепить Чир-Юрт, дабы лучше обеспечить плоскость от на-

Стр. 300

бегов и связать ближним сообщением Внезапную с Чиркеем вместо теперешнего дальнего на Кази-Юрт. Я пробуду еще здесь несколько дней и потом поеду в Червленную или Грозную для свидания с Фрейтагом, потом поеду отдохнуть и покупаться дней шесть или семь в Кисловодске, а оттуда на Правый фланг, которого еще не видел.

Вот тебе самое верное и аккуратное описание всего, что у нас делалось в течение двух месяцев. Конечно результатов больших нет и, как я тебе говорил в Москве, без какого-либо особого случая не могло быть; но мы повиновались воле Государя и общему мнению в России, что не показаться сего года в горах было бы стыдно. Мы были и жили спокойно в Андии, куда столько лет уже собирались идти и где Русские никогда не были, сожгли и истребили Дарго, местопребывание нашего главного неприятеля и под его глазами; шли на него и били его всякий раз, что он близ нас оставался. Кроме несчастной оказии генерала Клюки никто из нас не имел во всю кампанию ни малейшей неудачи. Что народы нам не покорились, причиною тому, что они слишком боятся Шамиля, хотя его ненавидят. Наконец, когда не оставалось ничего делать в горах, то мы возвратились на плоскость, но без всякого отступления и проложили себе дорогу новую, неизвестную, которая шла прямо чрез неприятельскую позицию и, несмотря на все его сопротивления, на все затруднения местности, на число наших больных и раненых, мы пришли невредимо и без всякой потери (кроме тех, которые от неприятельских пуль в войне неизбежны) туда, куда придти хотели.

Весьма может статься, что в России ожидали более. Конечно, если бы общества могли покориться, то дело было бы виднее; но какие же бы были последствия? Зимовать отряду в горах было бы невозможно, и покорившиеся общества, наказанные после нашего отхода Шамилем, только еще более нас возненавидели бы и проклинали. Ты знаешь хорошо здешний край и все обстоятельства здешней местности и здешней войны; ты будешь нас защищать против тех, которые скажут, что мы недовольно сделали. Конечно, многие могут думать и сказать, что лучше было бы не идти совсем в горы; но в этом году не идти туда было невозможно; мы пошли очертя голову, сделали все, что возможно и вышли благополучно и, смею опять сказать, не без славы. Теперь уже настанет время для войны более систематической и которая хотя тихо, но вернее должна в свое время улучшить положение здешних дел; но об этом я буду говорить в другой раз.

Стр. 301

Скажу тебе сегодня, что сын твой <Клавдий Алексеевич> молодец и вполне достоин носить твое имя; к истинной моей радости он остался невредим, хотя в горной артиллерии, в последнем периоде нашего похода, в пропорции более потери, нежели во всех других командах; мне самому досталось видеть, с каким хладнокровием и искусством он наводил свои орудия под сильным ружейным огнем; и начальники, и товарищи отдают ему полную справедливость. Я жду только рапорта генерала Козляинова, чтобй сделать для него уже здесь то, что от меня будет зависеть. Прощай, любезный Алексей Петрович, пожалуйста отвечай мне на письмо это и скажи мне, что у вас в Москве про нас говорят. Всегда любящий тебя и преданный тебе М. Воронцов.

Тифлис, 10 декабря 1845 г.

Это не письмо, любезнейший Алексей Петрович, а только повестка, что будет письмо пространное и обстоятельное, коли не с первою, то наверное со второю экстрапочтою; но я не хотел пропустить сегодняшней без того, чтобы не сказать тебе два слова в ответ на вчера полученное письмо твое, с приложениями от 24 ноября. Письмо это по истине меня огорчило тем, что ты мог подумать, что, вопреки моего обещания, я не отвечал еще на первое письмо твое от 31 августа, потому, будто бы, что я сержусь на что-нибудь в том письме писанное. Первое — ни одно слово в письме твоем не было такое, чтобы человек, даже который любит подозревать и сердиться, нашел бы в том причину; второе — я сам тебя просил сказать мне откровенно все, что об нас в Москве говорят. Ты это сделал, и во всех этих толках ничего не было оскорбительного или неприятного, но, напротив того, во всем и во всех вопросах, требующих объяснения, было видно чувство благосклонности и доброжелательства, и я должен быть благодарным от всей души за всеобщее участие, показанное нам за экспедицию сего года, хотя понятно она не имела и не могла иметь блистательных результатов. Много подробностей ты от меня получишь в будущем письме, а теперь только повторяю еще, что я благодарю тебя от всей души за все, что ты мне писал и писать будешь, и что хотя беспрестанно собирался отвечать тебе обстоятельно, но шестимесячное отсутствие из Тифлиса в экспедиции и разъездах, потом, по возвращении сюда, необходимость отправиться в Ахалцых и потом в Закатаны и на всю Лезгинскую линию, совершенно мне в этом помешали; приехав же сюда недели

Стр. 302

две тому назад, я тотчас был замучен не только хаосом всякого рода дел и текущих, и запущенных, но несколько дней сряду должен был беспрестанно заняться рассмотрением и отправлением в Военное Министерство военных и провиантских смет на будущий год и, в дополнение всего этого, должен был открыть настоящие военные действия против некоторых ужасных злоупотреблений по разным частям и, между прочим, по инженерству. Вот что мне помешало о сею пору, несмотря на беспрестанное желание, отвечать тебе во всей подробности и уведомить о ходе здешних дел. Сказав все сие (и ты будешь очень несправедлив, если во всем этом мне не поверишь), я уже в будущем письме ничего не скажу о причинах замедления, et j'entrerai en matiere sans preambule приступлю к делу без предисловиях Будь уверен между тем, что я с полным вниманием и с душевным желанием исполнить твою справедливую просьбу, прочту посланные тобою записки и займусь этими двумя делами немедленно и ежели я успею помочь справедливому разрешению, то опять должен буду тебя благодарить за то, что ты дал мне этот случай. Вообще нельзя не желать, чтобы правительство наше было справедливо и щедро против остатков здешней царской фамилии; а что же касается до барона Розена, то я здесь уже имел случай удостовериться, сколько против него было несправедливостей, вследствие мерзостей и доносов Гана, и как ты был прав во всем, что ты мне сказал в его пользу, когда я был у тебя в Москве. Итак, не прощай, но до свиданья, хотя заочно, любезнейший Алексей Петрович; сделай милость, никогда не сомневайся, что я к тебе истинно привязан, люблю и уважаю тебя от всей души. М. Воронцов.

P. S. Фрейтаг 4-го числа должен был занять с 10-ми батальонами Гойтинский лес и рубить и сжечь лес насквозь всего пространства по дороге на два пушечных выстрела, что он надеется сделать до праздников, потом в Генваре пойдет на ту же операцию в Гихинский лес, в чем ему будет способствовать Нестеров со стороны Владикавказа. Не знаю, до какой степени Чеченцы будут мешать и драться; но о сю пору как у них, так и во всем Дагестане, а еще более на Правом фланге, все совершенно смирно и спокойно.

Тифлис, 2 января 1846 г. Кончено 18 января.

Начинаю с того, любезный Алексей Петрович, что обе твои записки, т. е. насчет царицы Марии и дел покойного барона Розена, в полном ходу, и я надеюсь, что успею по-

Стр. 303

двинуть оба эти дела выгодным и справедливым образом. Насчет царицы Марии, в особливости, Ладинский весьма хорошо мне помогает. Просьба ее самая скромная, а решение здешнего совета, чтобы она искала формою суда в делах с своими бывшими подданными, и несправедливо, и неприлично; оно так показалось и Государю, и он велел министру внутренних дел, по сношению с моим предместником, представит сие дело в видах правительственных. Нейдгардт дал справедливое и приличное мнение; но г. Перовский, полагая, видно, что по этому делу недовольно еще вышло нумеров, не докладывая Государю, вновь требовал от Нейдгардта какие-то сведения о бывших, 50 лет тому назад, у царицы здесь доходов. Несмотря на то, что Нейдгардт прежде ему писал, что это теперь узнать невозможно; старик уже ничего не хотел отвечать, и дело осталось без хода. Теперь мне остается только повторить самому Государю все, что Нейдгарт прежде писал Перовскому, с некоторыми примечаниями и которые, смею думать, покажут всю умеренность того, что просит сама царица; и смею надеяться, что дело это кончится успешно.

Я уже начал сие письмо, когда, после беспрестанных помешательств, неминуемых по здешнему течению дел, дошло до меня дружеское твое письмо от 24 декабря в ответ на последнее мое письмо от 10 декабря. Оно меня очень обрадовало уверением, что ты на меня не сердишься и во мне не сомневаешься. Раз навсегда нам с тобою надобно удалить и возможность мысли друг другу не доверять. В одном только не исполню твоего приказания, а именно в продолжении молчания: я бы сам себя этим наказал, ибо для меня истинное и душевное удовольствие с тобою беседовать, сообщать тебе о здешних делах и просить твоих заключений и советов. Когда нельзя, так нельзя да и полно, но как скоро есть время и возможность, то это всегда будет для меня праздником. — Теперь начну некоторые объяснения на вопросы твои в прежнем письме и на то, что про нас в Москве говорили. Начну с того, что я писал Головину, потому что должен был отвечать на два письма его и уверять его, что я получил записки и сведения, при тех письмах приложенные; но конечно мне в голову никогда не приходило, что от одного Головина я могу получать мысли и соображения военные. Я видел в нем только того, кто еще недавно и в критическое время был здесь главнокомандующим, и я должен был быть признательным за готовность его сообщать мне все, что он почитал для меня полезным. Чтобы я сравнил его с тобою, в военном отношении, это дело невозможное,

Стр. 304

и ты сам должен это чувствовать: для тебя я нарочно приехал в Москву, и не думай, чтобы это была лесть, а точная правда. Головин случился там, и мы уже много с ним и в Карлсбаде, и в Италии о Кавказе говорили. Я не имел никакого мнения на счет его управления, как военного, так и гражданского; но по обеим статьям его сведения были последние. Тебе кажется тоже, что, по внушениям Головина, я не отдал справедливости генералу Клюке и ни к чему его не представил, а слишком выставил Аргутинского. Но Клюке был представлен мною к шпаге с алмазами за храбрость, получил оную и очень ею доволен, ибо сам чувствовал, что большего права на награду не имел. Я его не виню за сухарную экспедицию, как ее называют, которая нам так дорого стоила, хотя может быть и тут распоряжения могли быть лучше, и должен сказать, что во все наши жаркие минуты, от Дарго до Герзель-аула, особливо 13-го, 16-го и 19-го, Клюке показал свою старинную личную храбрость и твердость, стоял грудью и готов был на рукопашный бой; но вместе с тем скажу тебе, в откровенности, что его военное поприще должно считаться конченным. Храбрость осталась; но решительности на какую-нибудь ответственность, ежели и когда-нибудь была, то теперь уже вовсе нет. Я это имел случай видеть на деле 14-го июня, под Андиею, где он хотел удержать Кабардинцев от атаки на Шамиля и не умел их поддержать; а в Бортунае я видел лично то место, с которого он в 44-м году, при Нейдгарте, с 6-ю батальонами и 1500 кавалерии, не смел атаковать бегущего, так сказать, под его ногами неприятеля, спустился было сперва на него с 4-мя батальонами и потом, по слуху, что будто его обходят (чего не было и быть не могло) воротился опять на гору и дал Шамилю уйти из такого положения, в котором, как Шамиль сам говорит, мы уже его никогда не застанем. От самого простого и ни в чем не опасного движения тогда, со стороны Клюке, зависело, может быть, кончить войну одним ударом: Шамиль бы не мог спасти ни одну пушку и с трудом свою пехоту. Клюке напуган событиями 43-го года, и как я выше сказал, природная его храбрость всегда поддержит его в опасности лично, но отдельно употреблять его уже невозможно. Все это должно остаться между нами, для собственного твоего сведения; но мне нужно было в твоих глазах оправдаться.

Теперь насчет Аргутинского. Конечно я не так нов в делах и реляциях, чтобы верить числу убитых неприятелей и даже обыкновенно, как ты сам мог видеть, в известиях о делах, где я сам находился, я никаких чисел в этом отношении не назначаю. Никто не обязан верить , что Аргутинский

Стр. 305

600 лезгин бросил с круч. Но Аргутинский настоящий генерал, имеет большие способности, большой навык, обыкновенно счастлив на войне и знанием края, языков и общею к нему доверенностью и наших войск, и туземной милиции, он незаменим в том важном месте, где теперь начальствует. Конечно, в этом году, я имел некоторую надежду, что он сделает больше, что может быть возьмет Тилитли и нанесет большой удар Кибит-Магомету. Это не сбылось; но я думаю, что Аргутинский сделал все, что мог, и во всяком случае во все нужное время он занимал и оттянул от нас, вместе с храбрым Шварцом, все общества среднего и южного Дагестана. Представить его в генерал-лейтенанты было две причины: 1-я, что он более трех лет занимает, во всех .отношениях, с успехом и с общею доверенностью, настоящее генерал-лейтенантское место, а после производства Лабинцова и Фрейтага (из которых последний был моложе Аргутинского) Аргутинский бы никак не остался служить, если бы его не произвели; потеря же его была бы для нас слишком чувствительна. Производством теперь трех отличных людей и прибавя к ним Шварца, я имею четырех отрядных командиров, каких лучше желать нельзя; а покаместь они были генерал-майоры, то столкновения по старшинству беспрестанно мешали, к большому вреду здешних военных дел. Конечно награды были сюда посланы в этом году необычайные; но я думаю, что, прося об оных щедрого и милостивого Государя, я сделал полезное для здешних войск. Вся Россия говорила недавно, что войска на Кавказе обескуражены и потеряли прежний блистательный порыв к сражениям и славе; я этого не нашел на деле и, напротив того, видел везде ту же готовность, ту же неустрашимость, которыми прежде отличались полки Кавказские; я счел нужным показать им, что Государь ценит их службу и любит их награждать. Я хотел, кроме того, возвысить их самих в собственном мнении; ибо ежели человек, и еще более, целый полк, уверен, что он хорош и страшен неприятелю, то этим самим он таким и делается, хотя до того он ничем этого не доказал. Мы видели примеры этого в этом году в некоторых батальонах 5-го корпуса; я ручаюсь за то, что после трудного похода, и хотя были и опасности, и потери, эти батальоны теперь могут цениться вдвое более, нежели можно было это делать в прошлом году; они считают себя героями, и это уже почти довольно, чтобы быть героями.

Теперь буду отвечать на обвинение, что мы не признавались в отступлении, хотя действительно отступили; потому что, вошед в горы, мы потом из оных вышли опять на плос-

Стр. 306

кость. Здесь может быть спор только об слове. Оставаться совершенно в горах и там зимовать не предполагалось и было невозможно. Мы вошли с одной стороны и когда нужно было выдти, то из Дарго разделились на две части, эшелоны, поставленные для нашего продовольствия, имев направление на Мичикале и Кирки, по которому мы шли вперед. И поэтому можно сказать, что эта часть войска число отступила; мы же пошли тоже на плоскость, но по другому направлению, только не на те места, по которым шли, но на такие, где наших войск еще никогда не было. Кроме того, чтобы идти таким образом, надо было начать с того, чтобы атаковать самого Шамиля в его позиции у деревни Цонтери. Сзади у нас неприятеля в тот день не было; да и в три следующие, т. е. до того места, где мы после соединились с Фрейтагом, арьергарду почти не было дела: неприятель был всегда впереди нас, и мы должны были каждый день штыками брать его позиции. Уже только 19-го числа, когда впереди у нас был не Шамиль, а Фрейтаг, все силы неприятельские обратились на арьергард, но без успеха, хотя одна рота Кабардинского полка пострадала; 20-го же никакого преследования не было, и мы пришли в Герзель-аул почти без выстрела.

Вот почему я считал себя в праве сказать в приказе, что мы нигде не отступали, а безпрестанно шли вперед на неприятельские позиции. Это приятно для солдат, и можно и им и себе сделать это удовольствие, когда и факты нас в том поддерживают. Впрочем довольно любопытно, что и из тех войск, которые были на линии продовольствия только сперва один батальон из Андии и потом еще два, присоединившиеся к нему в Бурцукалах или Андийских воротах, были преследуемы до Мичикале; а потом весь отряд князя Бебутова, из 11 батальонов, стоял еще две недели в Мичикале и Кирках, потом спустился к Чиркею, не видя неприятеля и совершенно без выстрела. Ожидая, что его будут атаковать, я из Герзель-аула пошел с двумя свежими батальонами и частью конницы, чтобы им помочь и по обстоятельствам остаться еще на месте, ежели будет неприятель, или с ними же спуститься в Чиркей и Шуру; но еще на дороге получил рапорт, что неприятеля нет и что отряд занимается совершенно безопасно отправлением тяжестей и проч. с малыми конвоями. Оставив мою пехоту на Сулаке, я поехал в Шуру, и 4-го августа, т. е. 16 дней после того как мы расстались с Шамилем, князь Бебутов пришел в Чиркей совершенно в мирном положении.

Стр. 307

Теперь два слова о нарекании, что мы были в таком положении, что около самого главнокомандующего убито или ранено четверо из его адъютантов и пр. Ты верно понимаешь, что я не искал лично лишней опасности; это бы было несвойственно ни летам моим, ни месту мною занимаемому, хотя с другой стороны я не могу не чувствовать (как и ты бы почувствовал на моем месте и как ты сам, не один раз, на деле показывал), что офицеру и солдату приятно и ободрительно, когда главный начальник не слишком далеко от них находится. Братское, так сказать, отношение во время огня между начальником и войском, особливо таким, как полки Кавказские, не может не иметь хорошего действия; и потому, хотя я этого не искал, я очень рад, что это так случилось и что во всех отношениях полезно и приятно для моей здесь службы. В Ичкерийском лесу, и именно оттого более, что неприятель был не сзади, а впереди и по бокам, это само от себя сделалось, и я могу это приписать своему счастию. Наш бедный Граббе верно не трусливее меня, он это доказал тысячу раз и в будущее время при каждом случае докажет; но несчастие, которое его преследовало, не дало ему случая натурально и без лишней опрометчивости быть в огне вместе с его подчиненными, особливо в Ичкерийском лесу. Он не мог и не должен был быть со стрелками на флангах или в арьергарде, но это не поправило его здесь моральное положение. Еще до похода в горы я это слышал со всех сторон. Жаль думать, что сей отличный во всех отношениях офицер никого здесь себе не привлек и никакой к себе не внушил доверенности, ни любви. Ежели будет Европейская война, то можно надеяться и даже быть уверенным, что для Граббе опять предстоит блистательное поприще; но здесь служить ему уже невозможно. И не говори, любезный друг, чтобы это было от недостатка громкого имени, вселяющего более или менее доверенность: Фрейтаг и Шварц носят имена нерусские и негромкие; но все офицеры и солдаты на Кавказе любят и уважают их и служат у них охотно и с полною доверенностью. Впрочем бедному Граббе более всего повредили Пулло и Засс: это две чумы, которые нам причинили более несчастья, нежели можно тебе изъяснить, и покровительство, оказанное им от Граббе, никогда ему здесь не простится.

Вот, любезный друг, что мне нужно было тебе объяснить на счет дружеского твоего извещения о том, что в Москве о нас говорили. Впрочем я не могу довольно быть признательным почтенной нашей старинной столице и всем вообще нашим соотчичам за участие, которое постоянно все брали

Стр. 308

в наших действиях и за добрые, благосклонные к нам чувства; дай Бог, чтобы я мог заслужить такое участие и такое доброе мнение. Боюсь теперь одного: в этом году находили вообще, что мы слишком много дрались; теперь, может быть, будут критиковать за противное. Но ты хорошо знаешь мое мнение о системе, которой надобно здесь следовать. В прошедшем году необходимо было идти в горы, идти в Андию и Дарго и показать им, что мы не боимся с ними бороться и между скалами, и в глубине лесов; Бог нам помог это сделать, хотя без блистательного успеха, но и без стыда и без лишней потери. Я говорю: Бог нам помог, потому что без всякой нашей вины могли бы быть большие неприятности. Не приди в самую пору и с неимоверным трудом 13-го к утру лазутчик наш в Андйю, мы бы, может быть, потеряли батальон наш, оставленный с храбрым Бельгардом, со всеми тяжестями своими и с частью артиллерии. Я это чувствовал при выступлении из Дарго и ужасно этого боялся; но делать было нечего. С другой стороны, Фрейтаг, отошедший из Большой Чечни для пагубной необходимости сенокошения и снабдив таким образом Шамиля лучшими людьми для действия против нас в лесах, получив после того все мои предписания через лазутчиков и с превосходным распоряжением, с неимоверною скоростию, пришел к нам на встречу с сильным отрядом; мы бы продрались и без него, но, может быть, не без потери некоторой части наших раненых, вьючного обоза и, может быть, артиллерии. За все это надо было благодарить Бога: ибо, вместо того, что мы видим теперь беспрестанно доказательства хороших последствий похода в горы, последствия были бы дурные.

Теперь же следует идти по системе менее наступательной, шагами, может быть, более верными, но тихими. Ты уже видел по газетам действия Фрейтага, в прошедшем месяце, в Гойтинском лесу. Для лучшего объяснения тебе этого дела посылаю тебе карточку, показывающую пространство вырубленного и огнем истребленного леса. Теперь он, вместе с Нестеровым, то же самое делает в Гихинском лесу и к 1-му февраля надеется кончить; а между тем Нестеров, покаместь Фрейтаг был в Гойте, ходил и очищал пролески от Сунжи до реки Артанка, где, близ Ачхоя, мы должны в этом году строить укрепление, которое составит правый фланг передней Чеченской линии. О сию пору чеченцы почти никакого сопротивления не оказывали, хотя эта операция и им и Шамилю весьма не нравится и что в Гойту послано было несколько тысяч горцев с пушками, которые только что перестреливались, съели все, что было провизии и сена

Стр. 309

в Чеченских деревнях и потом разошлись еще прежде нежели Фрейтаг воротился в Грозную. Можно надеяться, что то же самое будет и в Гихинском лесу, и тогда большое и полезное дело будет сделано с ничтожною потерею.

Ты первый здесь подал мысль и доказал необходимость истреблять леса по путям сообщения и много в этом отношении сделал, но после тебя никто этим не занимался. Между тем у теперешнего нашего неприятеля есть артиллерия; двух ружейных выстрелов, как прежде, уже теперь недостаточно, и мы должны рубить и истреблять на два пушечные выстрелы, по крайней мере картечные. С истреблением и Гихинского леса и с построением укрепления на Фортанге, положение Малой Чечни совершенно изменится, и можно надеяться, что она покорится. Подобные же действия для Большой Чечни начнутся в следующую зиму открытием таковаго же широкого сообщения от Аргуна через Шали к Маюртупу; Лезгинский же отряд в этом году подымется более или менее, смотря по обстоятельствам, на гору к Дидойским обществам, а для сего, еще с Февраля, начнется рубка леса от укрепления Натлис-Мтцемели (что впереди деревни Сабуй) к горе Кодор.

Эти сведения о предстоящих и будущих наших намерениях должны остаться единственно для тебя; но мне нужно было объяснить их тебе и спросить твое мнение. На правом фланге у нас все спокойно, также и на Восточном берегу. Теперь остается мне у тебя просить прощения за столь длинное письмо; я сам ужасаюсь, смотря, сколько намарано листов; каково же будет тебе читать оные? Прощай, любезный друг; остаюсь на всегда преданный тебе М. Воронцов.

(Собственноручно). Представление в пользу царицы Марии послано.

Нальчик, 5 мая 1846 г.

Письмо твое от 13 Апреля, любезнейший Алексей Петрович, я получил в Владикавказе, куда я должен был поспешить из Шемахи по получении известия о вторжении Шамиля в Кабарду. Будучи уверен, что в Москве пойдут всякого рода толки и преувеличения насчет этой экспедиции, я из Владикавказа же написал несколько слов Булгакову, для успокоения на счет предприятия, которое кончилось ничем почти вредным для нас, но совершенною неудачею для нашего неприятеля. Пробыв всего шесть дней в Большой Кабарде, в Черекском ущелье, не успев почти ни в чем

Стр. 310

с Кабардинцами и не смев ни взять, ни атаковать ни слабого укрепления Черекского, ни одной станицы на Тереке, он обманул тех из Кабардинцев, которые к нему пристали, обещанием идти чрез два дня в Нальчик или на Баксан, и, велев им собрать молодцов к нему на помощь, в ту же ночь, с 25-го на 26-е, ушел поспешно к Тереку; там подрался немного с Миллером, который очутился тут с тремя батальонами, тотчас переправился, шел без остановки целые сутки и 27-го по утру переправился уже через Сунжу, сделав, как ты увидишь по карте, в 36 часов до 150 верст.

26-го числа уже три батальона, пришедшие из Грузии, соединились с Нестеровым, который был на дороге к Ардону, в намерении соединиться с Миллером и с ним вместе идти к Фрейтагу. Если бы Шамиль промедлил еще два дня, то ему было бы почти невозможно спастись, по крайней мере с артиллериею; он это почувствовал и, как скоро узнал, что войска из Грузии перевалились чрез горы и пришли в Владикавказ, и видя, что Кабардинцы только что отчасти колеблются, а вооруженного восстания в его пользу никакого не сделали, он решил уйти как можно скорее. Идучи в Кабарду, он послал наиба Hyp-Али-Муллу с большим сборищем с приказанием идти чрез Джираховское ущелье к Ларсу и пересечь все сообщения между Грузиею и Владикавказом; но отчасти по нерешительности и отчасти по наклонности Галачаевцев, а еще более Джираховцев пропустить его чрез свое ущелье, Нул-Али ничего не сделал и остался только несколько дней не ближе 30 верст от большой дороги, между тем как наши войска со всех сторон сбирались.

Конечно жаль и очень жаль, что он мог уйти без большой материальной потери, потому что тогда бы был для него решительный удар; но при таком поспешном уходе трудно было против него более сделать. Впрочем он людей потерял довольно в разных стычках, особливо переправляясь назад через Терек, где половина его отряда была во все время под картечью пушек Миллера; репутация же его и влияние моральное много пострадали, потому что, собрав самое сильное сборище, которого он во все время еще не имел и обещав ему самые блистательные успехи, он не имел ни малейшей удачи. Войска его, собранные из всех частей Дагестана (между пленными есть Аварцы и Унцукульцы) в последние дни совершенно голодали. Кабардинцы не могли или не хотели ему давать хлеба и с большим принуждением только делились рогатым скотом, а на возвратном пути многие умерли от жажды: ибо, чтобы идти

Стр. 311

скорее и не быть отрезанными Нестеровым, он шел от Терека до Сунжи верст 80 по средней дороге, совершенно безводной. А вместе с тем и он сам, и все прибывшие с ним увидели, что между Черкесскими и другими племенами, ни расположения, ни помощи ему не было, кроме некоторых князей или, лучше сказать, узденей Большой Кабарды, всего 4 человека, которые его вызывали, но потом ничего в его пользу не могли сделать. Народы Правого фланга и Закубанцы на его призывы отвечали, что они будут ждать его успехов, дабы на что-либо решиться и тогда только прекратить мирные с нами сношения; а Карачаевцы ему решительно сказали, что будут драться до последнего и не пустят через их земли.

Все это вместе составляет результат хороший, и мы в этом много обязаны своевременному узнанию чрез лазутчиков о сборе и направлении его и счастливому движению Фрейтага в Казах-Кичу, пред самым моментом переправы Шамиля, несколько верст выше чрез Сунжу, и скорому его преследованию по следам. Это самое поставило Шамиля с самого начала в фальшивое положение. Уже на Тереке Фрейтаг, может быть, мог бы действовать решительнее 18 числа; но с одной стороны он счел необходимым видеть Нестерова и обеспечить свое продовольствие, а с другой стороны они оба были обмануты фальшивым известием, что вся Большая Кабарда вооружилась и соединяется с Шамилем у Минарета. Как бы то ни было, все надежды Шамиля на народы Правого фланга и между ними надежды тех, которые ждали его и считали на возможность и последствия его к ним прибытия, все эти надежды пропали; а между Дагестанцами и другими, с ним пришедшими в столь неудачном походе, влияние и власть его более или менее должны уменьшится.

Теперь посмотрим, что он будет делать. Мы будем хладнокровно продолжать наши прежние предположения, а там что Богу угодно, то и будет. Скажу только еще, что если Шамиль имел большие намерения для будущности, то и тут он сделал большую ошибку в выборе на то времени. В первых известиях, полученных мною еще в Шемахе и на дороге, здешние наши начальники, или из опасения того, что сделают Кабардинцы, или по другим, неизвестным мне причинам, давали всему вид весьма серьезный и говорили о возможности потерять владычество России на Кавказе. Я этому с самого начала не поверил по двум причинам: 1-е по скорому преследованию Фрейтага и по уверенности, что большого восстания в Кабарде не будет, а 2), что если дела

Стр. 312

пойдут немного вдаль, то мы имели в нашу пользу ту огромную выгоду, что 12 батальонов 5-го корпуса (все тысячные батальоны), долженствующие идти в Россию, кроме одного, все еще были на местах и тотчас задержаны: 4 в Дагестане, а 8 на Линии и близ самого театра происшествий. С таким резервом успех наш не мог быть сомнителен, если бы Кабарда и восстала. Заводовский тотчас остановил и поворотил батальон, который был уже за Ставрополем, прочих придвинул; а один, попавшись в руки Фрейтага, участвовал в его походе, равно как и маршевые батальоны, идущие на комплектование новых полков, Дагестанского и Самурского. Теперь 4 батальона 13-й дивизии уже мною отпущены по прежнему направлению в Россию; прочие же задержаны на несколько недель, пока не везде осмотримся, и маршевые батальоны дойдут до своих новых полков. Все это я сам увижу, ибо отсель отправляюсь после завтра по Тереку на Внезапную, Чир-Юрт, Шуру и в Южный Дагестан.

Здесь в Кабарде все кончено и устроено; главные виновники, писавшие к Шамилю и просившие его прийти сюда, суть Магомет-Мирза Анзоров, Магомет Кожохов, Магомет Тилтеров и Магомет Куденетов; они скрылись в леса или в Чечню. С ними поступлено по твоей прокламации: они объявлены абреками, имение их конфисковано, и все положенные тобою штрафы и наказания объявлены против тех, которые дадут им малейшую помощь или убежище. Кроме этих четырех есть еще один эфенди Гаджи-Берцов, писавший призвание Шамилю и который попал в ту же категорию; главного же эфенди здесь Шаратлука, который хотя был у Шамиля, но его не призывал и потом немедленно явился к кн. Голицыну, мы удалили на время в Россию. Явившиеся ко мне здесь все князья выбрали для нового Кабардинского суда таких, которые не являлись к Шамилю, и все единодушно просили о строгом наказании настоящих виновных. В числе оставшихся у нас вернейшими и показавших более усердия, нельзя не отличить подполковн. князя Мисоста Атажухина, князя Алкаева Мисостова, Батыр-Бек-Тамбиева, подпоручика Мед-Кудепетова, Баты-Гирея Даутокова, Девлет-Гирея Тамбиева, Жашока Агоева, Магомета Намцова и некоторых других. Народ везде остался спокойным, и те только увлечены или вышли сами в горы, которые были на самой дороге Шамиля или как у Магомет-Анзорова, которого владетели к тому принудили. Теперь все до единого уже возвратились в свои аулы и все уже начали пахать и сеять, как будто ни в чем не бывало. Из тех, которые были собраны у Шамиля в Череке, партия бы-

Стр. 313

ла послана вместе с Чеченцами на Баксан, но как скоро встречены были кавалериею Фрейтага, то Кабардинцы отказались от боя, не смотря на увещания Магомет Анзорова; Чеченцам одним досталось от передовых казаков, и они оставили 5 тел. Ненависть между Кабардинцами, Чеченцами и Тавлинцами останется на долго весьма сильно. Голицыну были трудные минуты до прихода Фрейтага к Череку, и он не мог не ждать атаки для самого Нальчика; но решительно Шамиль не смел ничего атаковать и тем еще более показал слабость свою всем здешним народам.

Я здесь сижу у стола, на котором пишет обыкновенно Голицын и на котором лежат два закона, которые служат ему руководством: Кора во Французском переводе и твоя прокламация, и положение насчет Кабардинского народа. Я это письмо начал в Нальчике, продолжал сегодня 12 числа в Внезапной, а кончу, надеюсь, в Шуре. Вчера я осматривал и решил местность для построения укрепления на Эрак-Су, на половине дороги отсюда до Герзель-аула и в ровной дистанции 11 верст от сих двух укреплений и Таш-Кичу. Эта мера и постановление драгунского полка в Чир-Юрте, куда я сегодня иду, много успокоят и утвердят всю здешнюю плоскость. Из Шуры постараюсь отвечать на разные пункты письма твоего; между тем скажу теперь о причине, по которой отдан под суд полковник Копьев.

Он обвиняется в трех пунктах: 1) Жестокое наказание в 1844 г. одного мастерового слесаря за какой-то ключик, дурно сделанный для его шкатулки, и от которого он исчах и скоро умер в госпитале; смерть его показана иначе, и наказание даже не записано в штрафной книге. 2) За фальшивое донесение вот по какому случаю. В прошлую осень рядовой, также мастеровой команды, повесился; в полку делали следствие о сем и донесли бригадному командиру, «что никакой причины на это не открылось, кроме той, что тот рядовой был пьяница». Время было выбрано, когда бригадный командир генерал Врангель был в отсутствии. Тот же полковой командир Копьев вышел и бригадным, дело велел предоставить воле Божьей и донес в Главный Штаб, что никаких причин не открылось. По дошедшему до меня сведению послано исследовать, и вышло, что рядовой повесился после наказания, также жестокого, за то, что он будто без позволения делал для какого-то генерала мебель и что по вскрытии тела медиком найдены сильные знаки наказания, которые медик скрыл, равно как и офицер при вскрытии бывший, и что фельдшера даже показали, что в ранах были остатки палок или розог. 3) Он был, по прежнему еще ут-

Стр. 314

верждению Нейдгардтом, поставщиком провианта в своем полку и давал солдатам такую муку, что они теряли 10% на очистку, которых он им не вознаграждал. Два раза на этот счет были жалобы и ему замечания; наконец, при последнем следствии найден в той же несчастной мастеровой команде, которая не имела способов как в ротах очищать муку, такой хлеб, который, по сделанному формальному акту, назван отвратительным и вредным. Вот, любезный Алексей Петрович, за что Копьев отдан под суд. По моему мнению и по моей совести причины более нежели достаточны. О прежней его службе, которую ты называешь блистательною, я ничего не знаю; знаю только, что в последние годы здесь он нигде не был, никуда не просился; а теперь, когда два батальона его полка назначены в экспедицию, он не только не просился с ними идти, но беспрестанно ходатайствовал, чтобы первый батальон оставался на месте... Он опять просил об этом бывшего начальника штаба, даже после того, когда я ему сказал, что с такими правилами он не будет находить благородных людей, чтобы служить офицерами в уважаемом Грузинском гренадерском полку. Все его занятия были по провиантской части и формировании мастеровых, которых я с самого начала прогнал несколько десятков из Тифлиса, между прочим одного парикмахера, прекрасного гренадера, который учился сей благородной науке у Французского парикмахера в Тифлисе, взамен другого, который у того же парикмахера учился и в прошлом году, купаясь в Куре, утонул. Правда, что на это была причина; ибо Копьев сам носил парик и для того желал иметь настоящего для сего артиста. Впрочем, я сначала донес чрез военного министра, что конфирмации по делу Копьева я здесь не положу, а все дело отправлю с одним только моим мнением на рассмотрение генерал-аудиториата и высочайшее разрешение Государя Императора.

С Дадьяном поступлено может быть и слишком строго, и может быть от того самого и последствия не были совершенно удовлетворительны; злоупотребления в том же роде продолжались и теперь еще не вовсе искоренились. Из Тифлиса я выслал осенью к ближним своим полкам 630 человек, т. е. сильный батальон, которые были там без пользы и в противность закона. Всего труднее справиться с сенокосами, которые почти везде сделались спекуляциею полковых командиров; привести это в совершенный порядок очень трудно, почти невозможно, но буду стараться сколько сил будет. За прошедшее не взыскиваю; стараюсь только, чтобы на будущее время всего этого было менее.

Стр. 315

Я оканчиваю это письмо в Шуре; но при первом досуге и не позже как из Тифлиса, где и надеюсь быть к 1 июня, буду отвечать на другие статьи письма твоего и распоряжусь насчет карт для тебя и сведений. О Кучине я справлялся и сегодня его увижу; он не был представлен в прошлом году полковым командиром в офицеры, потому что слишком недавно был произведен в унтер-офицеры, но при первом случае это будет сделано. Его очень хвалят, и он заведывает школою колонистов; но как скоро какой-либо батальон пойдет туда, где могут быть случаи отличиться, то он будет туда откомандирован, а школа отдастся другому. Пожалуйста, скажи все это почтенному его отцу.

Едучи сюда, я назначил прекрасное место для укрепления на Эрик-Су, между Герзель-аулом и Внезапной, а третьего дня имел удовольствие видеть отличное укрепление в Чир-Юрте на Судаке, которое Лабинцов успел построить прошлою осенью после экспедиции; это укрепление, перевод драгунского полка на Сулак и расположение нового Дагестанского полка выше Шуры в Ишкартах, совершенно обеспечат Шамхальскую плоскость и сильно помогут, вместе с укреплением на Эрик-Су, для успокоения и Кумыхской плоскости.

Прощай, любезный друг. Стыжусь многословия сего письма; но мне нужно было тебе объяснить дело Копьева. Известия из гор все благоприятные на счет впечатления от огромной и неудачной экспедиции Шамиля. Обнимаю тебя душевно и остаюсь навсегда преданным тебе М. Воронцов.

Темир-Хан-Шура, 15 мая 1846 г.

Любезный Алексей Петрович. Я сегодня отправил по почте длинное письмо к тебе, а теперь пишу два слова с едущим в Петербург одним из отличившихся здесь людей, Дукай-Кадий Ауховский. Сделай милость, будь к нему милостив. Он привык тебя уважать, как все здешнее народонаселение; он несколько раз показал отличную храбрость и совершенную к нам преданность. Прошлого года в деле у Анди он был со мною, когда я спешил к делу кн. Барятинского и по такой дороге в гору, что ни одна лошадь под бывшими со мною не могла подниматься, и мы с ним проехали почти вдвоем. Прощай, любезный Алексей Петрович. Дукай может много тебе рассказать про здешние дела. Преданный тебе М.Воронцов.

Стр. 316

8

Владикавказ, 1 июля 1846 г.

Я получил третьего дня, любезный Алексей Петрович письмо твое от июня и надеюсь сегодня иметь свободное время, чтобы ответить и на оное, и по некоторым статьям на прежнее от 13 апреля; потому что из Шуры я только мог написать о получении оного. Я просил о назначении губернатором двоюродного твоего брата <Сергея Николаевича Ермолова^ потому что от всех хороших людей здесь слышал о нем лестные отзывы и конечно не могу скрыть, что, при таких отзывах и при ровных правах, мне приятнее иметь дело с Ермоловым, нежели с Трандафиловым или даже Кампенгаузеном. Я теперь душевно радуюсь сему назначению, видя, что ты его любишь, так его хвалишь, и что он сам рад сюда ехать и здесь служить.

О снятии запрещения с имения сына почтенного барона Розена я точно отнесся куда следует вследствие письма твоего, но не знал и очень теперь радуюсь, что это сделано. Что же касается до царицы Марии, то, также вследствие твоего уведомления, я писал и сильно писал в ее пользу. Ладинский мне в этом хорошо помог, и мы, кажется, сильно доказали умеренность ее просьбы и справедливость и пристойность удовлетворить оную; но это дело еще не решено. Великий наш министр внутренних дел, кажется, обиделся тем, что я должен был сказать о прежних по этому делу действиях; а Государю, я думаю, напомнили, что она убила Лазарева. Впрочем, если будет возможность и долго не будет разрешения, то я опять попробую напомнить.

Дай Бог, чтобы твое предсказание насчет Шамиля сбылось; но оно основано и на рассудке, и на знании края и дел. Положение его конечно затруднительно. Горцы мало по малу теряют к нему доверенность, видя, что несмотря на его действия и обещания, мы всякий год ближе к ним подходим и все наши предположения приводим не торопясь, но постоянно, в действие. Недавно еще приходил к нам к цепи, в лесу около Фортанги, один известный эфенди, часто употребляемый Шамилем, говоря, что он и некоторые другие из самых почетных лиц в горах и из числа духовных, намереваются, если в этом году Шамиль не будет иметь успехов против нас, не только от него отклонится, но и провозгласить везде, что он недостоин владеть над народом и отступник законов Корана, ибо употребляет зверскую деспотическую власть против настоящей пользы племен, которые теперь ему послушны. Конечно нельзя давать веры подобным словам;

Стр. 317

но из них и многих других фактов можно надеяться, что влияние его уменьшается. Чеченцы Малой Чечни единогласно говорят, что если Шамиль не может помешать нам выстроить начатую теперь крепость, им не остается другого средства, как покориться. Шамиль это знает и не смеет идти на Лабинцова, который строит крепость, и не смеет также оставаться без действия, приказывает сбираться и наибам действовать против нас; но наибов не слушаются: он один по твердости характера и по страху, который все к нему чувствуют, может к чему-либо принудить и что-либо предпринять. По возвращении из Малой Чечни я был здесь около недели и собирался вчера ехать на левый фланг Лезгинской линии разрешить один важный вопрос насчет мер, принятых ген. Горским и позиции части его отряда на горе Кодор, как вдруг рано поутру Нестеров принес мне известие довольно положительное о сильном сборе в Шалях, в Большой Чечне и что Шамиль сам туда отправился с пушками. Разумеется, что я остался здесь и очень рад, что, полагая доехать вчера только до Казбека, я не отправился рано поутру и теперь подожду, чем все это объяснится. А Владикавказ в теперешних обстоятельствах есть пункт самый центральный; будучи на большой почтовой дороге, я получаю скоро со всех сторон известия и могу легко управлять всеми распоряжениями, получая кроме того всякий день, через наших азиатцев, известия от Лабинцова. Не знаю, что Шамиль может и хочет предпринять. Если у нас есть пункт слабый на время, то это Кумыкская плоскость; но и тут я надеюсь на благость Божию, что он ни в чем важном не успеет. Они, месяц тому назад, не могли помешать Козловскому начать строить укрепление на Ярык-Су. Фрейтаг на днях должен получить целый Донской полк с Правого фланга, а драгунский полк подходит к переправе через Терек в Амираджи-Юрте, чтобы идти на Сулак-Тавлинцов. Шамиль не может иметь с собою много: они боятся и за свои пределы с тех пор, как мы укрепились в прошлом году в Чир-Юрте, а теперь заняли Ишкарты для штаба нового Дагестанского полка. С южного Дагестана никто или мало кто придет, ибо Аргутинский с 7 батальонами около Кумыха и горы Турчидага. Они ходили с Шамилем в Кабарду, потому что Аргутинский тогда был на зимних квартирах на Самуре, и эта экспедиция немного им прибавила охоты служить Шамилю; сбор же, какой есть в Большой Чечне, должен на что либо решиться немедленно, ибо долго их держать вместе невозможно, особливо теперь, что сенокосы начались и жатва скоро начнется. Надобно полагать, что Шамиль хочет держать чеченцев в нерешительности между

Стр. 318

страхом и надеждою в самое то время, когда они входят более и более в сношения с нами о покорности; может быть также, он надеется всеми этими движениями и угрозами расстроить и отвлечь нас от построения новой крепости; но я надеюсь, что в этом он ошибается. Конечно, надо бдительно смотреть за его действиями и принять по оным нужные меры, но мы между тем будем спокойно и хладнокровно продолжать наше дело и ожидать, что Богу будет угодно. Место для нового укрепления прекрасно.

Осмотрев Сунжинскую линию и работы в новой 3-й станице, 18 числа я перешел Сунжу с отрядом генерала Лабинцова, 91/2 батальонов и до 800 конных. Мы пришли в тот день на Ассу, не видав ни одного неприятеля, а 19-го перешли через Фортангу и пришли на Правый берег после незначительной перестрелки с жителями ближних аулов, которые нам после объявили, что якобы их заставляют днем по нас стрелять, а ночью они будут приходить толковать и просить о будущем их положении. 20-го числа я осмотрел всю местность от Фортанги к Ачхою и кругом, и мы нашли, что нельзя желать лучшего и выгоднейшего места для построения укрепления как то, на котором мы стояли лагерем. Местность сия имеет все возможные выгоды: на самой хорошей текучей реке, с прекрасным полем верст 5 в диаметре впереди, с таковым же гораздо большим назади, с маленьким редким лесом, как будто нарочно для нужд укрепления вверх по течению Фортанги, и с другим более значащим вниз по течению оной, к вырублению которого на полтора пушечные выстрелы тотчас приступлено. С тех пор из Гихи пришло один раз до 200 человек конницы лесом с левой стороны, привезли две пушки, которые стреляли без всякого вреда; но как скоро Лабинцов обратил на них батарейное орудие и вывел из лагеря часть конницы, они тотчас ушли и с тех пор не показывались. Вот наше теперешнее положение. Так как это письмо отправится только завтра, если что либо случится до того времени, то припишу.

Не знаю, князь Бебутов писал ли тебе, как он хотел, как он меня провожал по Акушинской земле, когда я поехал в Южный Дагестан; он мне показывал место, где вы дрались, не доходя Лаваши, и мне было весьма интересно слышать все подробности от человека, который был во все время при тебе. Оттуда я проехал в Цудахар, потом в Кумых, Чирах, Курах и проч. И потом заехал в Баку, где мне не досталось быть из Шемахи, когда я получил известие о Шамилевой экспедиции в Кабарду. Весь этот вояж был для меня преинтересный и преполезный; нельзя иметь понятие о крае,

Стр. 319

особливо о Дагестане, не видав оного на досуге, едучи шагом верхом и вместе с таким человеком, как князь Аргутинский, который там командует и управляет уже несколько лет. Я вижу по твоим письмам, что ты его не очень жалуешь; но уверяю тебя, что во многих отношениях, и особливо в военном, такие люди не часто встречаются; никто не имеет более таланта беречь войско, кормить оное, снабдить всем нужным, потом вдруг перевести скоро туда где нужно, действовать решительно, употреблять туземную милицию, узнавать все, что делается у неприятеля, пользоваться всяким хорошим случаем и без нужды никогда не жертвовать драгоценною кровию наших солдат. Результат всего сего есть, что в течение целых пяти лет он везде поспевал где нужно, имел много удачных дел, никогда не потерпел большой потери.

Теперь я должен отвечать на один пункт первого твоего письма, где ты удивляешься о производстве старика князя Эристова и спрашиваешь, как я мог о том представить. Признаюсь, что я представил и готов сказать почему. Эристов старый и почтенный слуга Государю и России, из первых грузинских фамилий, душевно предан нашему правительству, служил усердно и храбро, Бог знает сколько лет (ибо я его застал в 1803 году уже подполковником) и пользуется общим уважением и почтением; уже несколько лет первый в списке генерал-лейтенантов и всякий год обойден людьми которые в сравнении с ним могут считаться мальчиками и которых заслуги никому не известны. Когда производят Бибикова, который 10 лет теснит и истребляет три губернии, или Шуберта, который 30 лет ровно ничего не делает, как не произвесть, par ordre du tableau <в порядке очереди>, почтенного старика князя Эристова? Разве потому, что на него сердит один добрый твой приятель <князь Паскевич> за противозаконное овладение Тавризом? Нет, любезный Алексей Петрович, я полагаю, что при таких производствах несправедливо бы было обходить Эристова и что сие производство должно быть приятно для всей Грузии и для всей армии. Конечно, ты видел в нем подчиненного, которым ты имел случай быть недовольным; но это дело прошедшее, а служба его вообще честная и долговременная; я же в нем видел человека, который уже был подполковником и дрался отлично в Кабардинском полку, когда я был поручиком, и я не мог не желать, чтобы он получил то, что получают ежегодно и без всяких побудительных причин.

Я надеюсь, что ты получил план вырубки в Гихинском лесу. Насчет карты Дагестана, сношений с Кахетиею и проч.

Стр. 320

ты имеешь 20 верстную общую, печатанною в Тифлисе, где все это находится: другой специальной нет, кроме 5-ти верстной, которой по множеству листов у нас при штабе так мало экземпляров, что до сих пор даже отрядные командиры оной не имели, и которую впрочем никогда не испрашивали как должно по новым сведениям и маршрутам. Я еще зимою много об этом спорил, но бывший генерал-квартирмейстер Герасимов так был занят другою фавориткою для него работаю, что я не мог добиться толка; теперь вся эта часть в недоумении, новый квартирмейстер генерал Вольф не совершенно принял оную и теперь исправляет должность помощника начальника штаба. Но я постараюсь сделать для тебя другое. И 20 верстная и 5 верстная так спутаны и сконфужены темнотою красок гор и лесов,"что для меня по крайней мере они негодны для употребления. Я для тебя велел сделать экземпляр 5 верстной без этих изнурительных для глаз красок; не все листы еще готовы, и много в этой новой карте не достает, но по крайней мере дороги и расстояния ясно узнаются.

С Лезгинской линии я ворочусь сюда через Тифлис и пробуду там дня 4 или 5; в это время я постараюсь исполнить твое желание и служить тебе как можно лучше. Впрочем, прочитав твое письмо, я должен подозревать, что у тебя нет и 20 верстной карты, которая в Тифлисе даже продается, и в этой мысли я напишу, чтоб тебе послали по почте один экземпляр, которым тебе усердно кланяюсь; если же ты эту карту уже имеешь, и она тебе не нужна, то пошли ее от моего имени Андрею Васильевичу Богдановскому, который верно ее не имеет и, по дружбе ко мне, очень интересуется этим краем. С сего же месяца я велю начать делать для тебя записку, для отсылки по крайней мере два раза в месяц о всем, что здесь делается. Все, что до сих пор достойно было быть известным, послано мною в Петербург для напечатания в газетах. Я не мог еще завесть здесь настоящий порядок для общего военного журнала о происшествиях, потому что здесь давно заведено, что каждый отдельный начальник посылает за «Кавказом» не в Тифлис прямо, а здесь чрез командующего войсками в Ставрополе и кроме того к военному министру, и при мне никого до сих пор еще нет, чтобы это толком все собрать. Между прочим, нет и не было здесь никогда при главном начальнике военной канцелярии, а это вещь необходимая. Для тебя кроме того будет любопытно узнать, что делается по гражданской части; я устрою это для тебя в Тифлисе с Сафоновым. Теперь скажу тебе только в добавок того, что ты увидишь в газетах и что

11 В. Удовик

Стр. 321

в этом письме написано: 1) что патриарх Нерсес миропомазан и посвящен в Эчмиадзине 9 июня при огромном стечении народа; мне бы самому хотелось быть при этой церемонии, но это было невозможно; ездили туда присутствовать при оной исправляющий должность губернатора Жеребцов и адъютант мой полковник Минквиц. При сем я должен тебе сказать, что Нерсес и для армян, и для нас, — человек драгоценный и совершенно превосходный против его нации, особенно по духовенству. Горестно думать, что этот человек был 15 лет в отсутствии и бездействии, когда бы он во все это время оказал величайшую пользу, сперва как епископ в Тифлисе и потом как патриарх. Во все это время черт знает какие у них были люди и что они здесь делали. В Тифлисе все начатое Нерсесом было брошено или запущено; что делалось в Эчмиадзине, ты можешь судить из того, что один из архиереев и членов синода (по случаю умерший в прошлом году) в последний год Персидского там управления, будучи уже архимандритом, был сильно подозреваем в воровстве драгоценных патриарших вещей, пытан с помощью сардаря, изобличен, и вещи у него найдены, и чрез несколько лет посвящен архиереем. Зная это обстоятельство и не зная еще о его смерти, по приезде Нерсеса, я о нем спрашивал; он мне отвечал: «Все правда; но, слава Богу, Бог милостив: взял его к себе два месяца тому назад».

В Эриванском уезде (жаль, что не область) мы начали возобновлять и улучшивать старые водопроводы, совершенно брошенные после управления Розена; дело идет с успехом; я велю о том составить для тебя выписку в Тифлисе. Другое дело у нас в хорошем ходу: положение высшего магометанского сословия, лишенного всякой собственности по распоряжениям барона Гана. Государь уже изволил утвердить, и им объявлено, что все земли, бывшие во владении у агаларов, им отдаются навсегда потомственно; теперь дело идет только о некоторых подробностях насчет повинностей, которыми будут обязаны поселяне, живущие на землях, принадлежащих бекам и агаларам. Проект об этом был послан в Петербург, там рассмотрен, прислан сюда для некоторых объяснений, и скоро выйдет положение; я надеюсь, что это дело утвердит спокойствие и верность к нам здешних мусульман, которые вообще приняли это с большою благодарностью.

По общему управлению края составляется проект об особой Имеретинской области, а в последствии мне бы хотелось иметь такую же Эриванскую или Армянскую, сделай милость напиши мне об этом деле твое мнение. По части дорог я стараюсь и надеюсь устроить прибрежную дорогу от Сухум-Ка-

Стр. 322

ле до Редут-Кале с паромными переправами через Кодор и Ингур, близ устьев сих рек, где они расширились, не так быстры и сердиты, как выше. В Сухум-Кале я уже с прошлого года начал сушить болота и это дело идет хотя тихо, но не без успеха. От Редут-Кале до Кутаиса инженеры путей сообщения так умели устроить и направить, что нет никакого проезда даже верхом, и все идет как вверх, так и вниз, Рионом. Из Имеретии до Сурама, по милости тех же художников, более 4-х месяцев не было никакого колесного сообщения. Обе эти дороги теперь в ходу по другим направлениям, прежде бывшим и от которых округ направил на другие, как будто нарочно, чтобы всегда брать деньги на ремонт и никогда не иметь дороги. Дормез, присланный ко мне из Одессы в октябре, дошел до Тифлиса только в" апреле и то с большими повреждениями; можешь судить, каково для частных лиц и купцов! Генер.-майор Бюрно делает прекрасное шоссе по Шинскому ущелью и речке Ахты-Чай до сел. Ахты; эта дорога будет драгоценная во всех отношениях и укоротит более нежели на 200 верст для военных движений и торговли из Кахетии в Южный Дагестан и Дербент.

Ген.-майор Горский сделал большую вырубку леса и прекрасную широкую дорогу от укрепления Натлис-Мтцемели среди деревни Сабуи до подошвы горы Кодор, а теперь делает таковую зигзагами до вершины оной; наконец, здесь мы исправляем сколько можно с прошлого года большую Военно-грузинскую дорогу и перевал через Кашаур, совершенно брошенный и забытый в последние два или три года, потому что они затеяли дорогу по Гудошаурскому ущелью от Пассануара до Казбека, для обхода теперешних затруднений. Я не могу судить, будет ли или нет полезна эта новая дорога, об этом много споров; но во всяком случае она не будет готова еще через 10 лет, а между тем никакого проезда бы не было.

Вот главные наши занятия как по военной, так и по гражданской части. Я боюсь, что ты будешь даже испуган огромностью этого письма; но я хотел на сей раз, пользуясь случайным досугом, дать тебе понятие, сколько мог вспомнить, о всем, что делается, а на будущее время устрою для тебя регулярные выписки.

Вчера и сегодня, 2 июля, мы ничего не получили о движениях неприятеля, и можно полагать, что, если сбор действительно есть, то они потянулись на Левый фланг и на Кумыкскую плоскость; к вечеру или завтра это должно объясниться. Я забыл тебе отвечать на счет петербургской моей поездки, но подробности письма сего послужат лучшим от-

Стр. 323

ветом. Возможно ли при таких обстоятельствах и начатых делах так далеко отлучиться? Дай Бог только, чтобы я мог осенью поехать отдыхать несколько недель на южном берегу Крыма; там, с помощью пароходов, я могу скоро и обо всем узнавать и, если нужно, сюда возвратиться, а отдых этот для меня нужен и весьма бы был приятен.

Бедному Дадиану я был рад оказать маленькую услугу. На нем лежало еще какое-то взыскание от полка; я просил об избавлении его от оного, и просьба уважена.

Прощай, любезный друг. Если что будет важное, я опять напишу. Остаюсь навсегда душевно тебе преданный М. Воронцов.

Тифлис, 15 декабря 1846 г.

Любезнейший Алексей Петрович, я точно виноват пред тобою, но виноват, ей-Богу, без вины: ибо первые недели по возвращении в Тифлис я так завален запущенными в моем отсутствии бумагами, не говоря о новых, и потом бесчисленными просьбами, претензиями, требованиями личных свиданий и объяснений и пр. и пр., что в сравнении с этим лагерная жизнь показывается сибаритскою. Кроме того, с некоторых пор и, как надобно полагать, от старости и расслабления, мне необходимо спать от 8 до 9 часов, вместо 6 или 7, которыми я прежде довольствовался. Меня уверяют, что для здоровья это очень хорошо, и это может быть так, но для дела это невыгодно: ибо лучшее время, т.е. рано поутру, для меня потеряно, и это было именно то, которое мне служило для частной корреспонденции и собственных дел.

Письмо сие отдаст тебе сын мой, который едет месяца на два в Петербург и которому я поручил быть непременно у тебя, если только ты в городе. Он тебе расскажет о нашей здесь жизни и о прекрасной нашей погоде, а между тем я тебе буду отвечать на несколько пунктов последнего письма твоего. На счет дел и распоряжений здешних по гражданской части я точно поручил Сафонову держать тебя в известности и, чтобы тебе было более знакомо все, что здесь сделано до Июля месяца сего года, я поручил ему послать тебе копию отчета моего Государю за первый год моего управления; он мне писал из Петербурга, что этот отчет списывается и будет тебе прислан. На счет же военных дел и пр. я не могу лучше доказать тебе решительное мое желание, чтобы все тебе было известно о здешнем крае, как тем, что пошлю тебе с князем Кочубеем, который едет после завтра,

Стр. 324

весьма секретную бумагу в копии той, которую я вчера отправил Государю на счет всех военных действий текущего года, предположений моих на будущее и нашего военного положения здесь вообще. Я прошу тебя, любезный Алексей Петрович, и уверен, что ты почувствуешь необходимость этого, чтобы эта бумага никому не была показана и чтобы никто не знал, что она в таком виде тебе посылается. Весьма натурально бы было, чтобы я все те же подробности послал бы тебе в моих письмах; но не надобно, чтобы в Петербурге знали, что я тебе послал копию с самого рапорта, тем более, что все что касается до будущих предположений для Южного Дагестана должно держать в совершенной тайне. Я еще писать буду с Кочубеем, а между тем посылаю тебе только еще сегодня справку на счет подпоручика Свешникова, о котором ты интересуешься. Суд производится, и я особенно займусь этим делом, как скоро оно до меня дойдет; когда же оно дойдет, не знаю, ибо военно-судная часть у нас в самом жалком положении: аудиторов весьма мало и большая часть из них пьяницы и негодяи, почти постоянно на гауптвахте. Нам обещают для будущего года полевой аудиториат на другом положении, о чем я прошу с самого моего прибытия. Аудиторов и в России нет порядочных, но по крайней мере пришлют, я надеюсь, людей трезвых, а может быть и честных. Прощай, любезный друг; остаюсь навсегда твой М. Воронцов.

10

Тифлис, 17 декабря 1846 г.

Я надеюсь, любезный Алексей Петрович, что князь Кочубей, который повезет тебе это письмо, найдет тебя в Москве; но если ты будешь в деревне, то отдаст пакет дворецкому или человеку в твоем доме, а если не найдет такого, которому можно бы поверить, то он поговорит Булгакову на счет доставления надежным образом оного тебе. Я опять повторяю мою просьбу никому не показывать приложенной при сем копии, а говорить о содержании оной, как будто о статьях из разных моих писем, кроме однако о предположениях Южного Дагестана, которые должны быть совершенною тайною. С получением гражданского отчета от Сафонова, ты будешь в известности совершенно о всем, что здесь делалось и делается. Я надеюсь скоро прислать тебе новую гравированную карту всего края десятиверстного масштаба, которую в штабе обещают кончить в феврале; что. касается еще до пятиверстной, то оной не остается ни одно-

Стр. 325

го экземпляра, так что по требованию Шубертом для Государя нельзя было послать. Я еще все не квит перед тобою и имею много пунктов двух твоих писем к ответу, но сегодня мне писать более невозможно, и я должен это отложить на несколько дней; по крайней мере ты видишь, что если не всегда есть у меня возможность, то всегда есть желание, чтобы ты все знал, что здесь делается. Ты конечно поверишь, что то, что я сегодня к тебе посылаю, никому, кроме тебя, сообщено мною быть не может, но зато никого нет, которого мнение было бы для меня столь драгоценно, как твое. Подробности дел князя Аргутинского, как и славного дела Кутишинского, все были напечатаны в газетах. Один из сыновей твоих особенно отличился у князя Аргутинского, так что Георгиевская дума здесь сочла возможным, чтобы он получил Георгиевский крест вместе с старшим его артиллерийским офицером; не знаю, как решит главная дума в Петербурге. Прибавлю только одно слово в сегодняшнем письме, а именно, что если бы было у тебя какое либо сомнение на счет всегдашней и постоянной неустрашимости здешних войск, то можешь совершенно быть спокоен. Конечно 1842 и 1843 годы имели некоторое влияние на некоторые отдельные части и на некоторых начальников, лично храбрых, но не имеющих морального постоянства духа, без которого одна храбрость недостаточна. Было у многих какое-то неопределенное понятие о достоинствах и могуществе Шамиля, в миниатюрном виде напоминающем мне о том, что многие из наших первенствующих и конечно храбрых людей колебались и боялись в 1814 году, когда мы были уже почти в виду Парижа. О всем том, если ты хочешь, я тебе когда-нибудь напишу подробности; но будь уверен, что вообще военный дух тут тот же, что и прежде: я видел это несколько дней сряду в прошлом году в обстоятельствах не весьма плавных, а в этом году генералы Козловский и Витовский на Кумыкской плоскости и потом князь Бебутов в Купили явно доказали, что как скоро наши штыки идут прямо на Шамиля, как на всякого другого, то успех не есть проблема, а неминуемое последствие. В числе же полков, как и всегда было, есть некоторые, которые превосходят других. В мое время, при Цицианове, Кабардинский пехотный и 17-й егерский полк были бесспорно первые; теперь тот же Кабардинский и Куринский егерский всеми признаны и называемы les braves des braves <храбрые из храбрых>, но и во всех других полках дух отличный. 5-й корпус конечно не мог равняться с Кавказским, и новые полки, которые из него составлены будут, сначала немного слабее и морально и да-

Стр. 326

же физически; но они уже показывают желание сравниться с старыми полками, и я уверен, что в скором времени много успеют. Прощай, любезный друг, довольно на сегодня. Я думаю, что ты будешь жаловаться на длинное это письмо, тем более, что приложенный пакет более тебя будет интересовать, нежели самое письмо. Сделай милость, напиши мне откровенно о всех твоих мыслях и мнениях на счет этого рапорта; но некоторые вещи не пиши по почте и также не говори, что ты читал такую-то бумагу, но в общих словах ты много можешь написать, как бы в ответ на обыкновенные письма, а где надобна осторожность, пиши с оказиею. Остаюсь навсегда преданный тебе М. Воронцов.

11

Тифлис, 22 апреля 1847 г.

Любезный Алексей Петрович! Я так пред тобою виноват, что не умею и не смею извиняться. На многие пункты твоих писем я собирался отвечать на досуге, и ты, может быть, не поверишь мне в этом; но этого досуга я не нашел. Первая тому причина, как я уже раз тебе писал, есть то, что для моей дряхлости нужно теперь гораздо более против прежнего сна и, вставая против прежнего двумя часами позже, я теряю те же самые два часа самого лучшего времени для дел, как партикулярных и партикулярной переписки, так и для служебных, текущих и экстренных. В два часа по полудни я чувствую, что я должен быть свободным, для избежания того, что доктора называют febris cerebralis; со всем тем редко могу избавиться от дел прежде 3-х часов. До 6-го езжу как можно более верхом, а вечером я никогда и прежде делами не занимался и не мог заниматься, хотя ни обжорою, ни пьяницею меня назвать нельзя. Играю всякий вечер в карты и в этом нахожу еще ту большую пользу, что тут и в разговоре никто уже не атакует меня с делами. Вследствие этого принужденного распределения времени часто случается, что несколько дней сряду не имею ни минуты для партикулярной переписки.

Уже теперь три месяца, что возле меня лежат те из твоих писем, которые заключают вопросы, на которые я должен отвечать, и к величайшей моей досаде не мог еще к тому приступить; это будет однако непременно сделано и как можно скорее. Письма твои всегда будут со мною в шкатулке, и я найду и надеюсь в скором времени свободный час, чтобы исполнить то, что я давно бы должен сделать. В походе или в лагере иногда гораздо более свободного времени,

Стр. 327

нежели здесь в центре управления, где кроме дел и пустых и нужных беспрестанно получаются сведения и известия с театра главных наших действий, из коих большая часть изменяется следующею почтою, но на которые надо отписываться и распоряжаться и часто надобно беспокоится. Но на это я всегда был хладнокровен, и теперь опыт многих десятков лет мне доказал, что недоверчивость к пустым слухам и хладнокровие насчет пугательных известий есть единственный способ для спасения и своего здоровья, и самого дела, когда вместе с тем однако все предосторожности всегда взяты для могущих быть опасностей.

Ты мог видеть из печатных наших известий, что вся зима, как и прежде того осень и теперь почти половина весны, прошли без всякого не только вредного для нас нападения от неприятеля, но даже без всякого серьезного покушения. Напротив того, все поиски с нашей стороны были удачны и некоторые довольно важны. Со всем тем во все это время не проходило недели или 10 дней, чтобы я не получал известия от разных начальников, что неприятель в ужасных силах собирается то на один пункт, то на другой, и что некоторые единомышленники готовы их принять и соединиться с ними. Если бы я хоть одной половине всего этого верил, я был бы в беспрестанном кипятке и раза два или три должен быть бы решиться бросить все здешние дела по устройству края и ехать на Линию; но я не верил и десятой части всего написанного и, зная расположение и силу наших войск, я только что им показывал, где должны быть резервы и всегда объявлял им в ответ, что одно только раздробление наших войск и несогласия между начальниками могут иметь дурные последствия, но что силы наши таковы, что неприятель никуда серьезно не пойдет и что мы должны желать и просить Бога, чтобы Шамиль опять пустился на что-либо подобное прошлогоднему: ибо после того примера он конечно был бы гораздо более наказан. Во все это время я немного боялся за один только пункт, а именно верхние деревни Казикумыхского ханства, которые мы не можем защитить до половины мая, так что и теперь опасность сия не совершенно миновалась. В тех высоких местах подножный корм является поздно, и до того времени ни войска наши, ни жители не могут восстановить разоренные в прошлом году деревни Цудахар и Ходжал-Махи. Первая из них открывает всегда свободную дорогу и на Акушу, и на Кумых. На Акушу я их не боюсь, потому что мы могли поставить резервы довольно близко; но деревни между Цудахаром и

Стр. 328

Кумыхом и самый Кумых, кроме укрепления, где у нас две роты, неприступны, и не могут быть скоро подкреплены по невозможности Самурскому отряду зимою держать резервы даже в Курахе. К будущему году это положение должно поправиться. С места я непременно писать к тебе буду, а между тем Сафонову я поручил сообщить тебе все, что окажется примечательного по гражданским распоряжениям здесь и во-первых все, что у нас теперь в ходу по устройству сообщения с Черным морем.

Прощай, любезный Алексей Петрович. У нас вчера была славная скачка, вещь, которая у нас здесь весьма входит в моду и всем нравится; выиграл жеребец Вадим, завода Петровского, выписанный сыном моим. Остаюсь всегда преданный тебе М. Воронцов.

12

Лагерь в Турчидаге, 1 июля 1847 г.

Наконец, имею возможность к тебе писать, любезный Алексей Петрович, и пользуюсь оной с искренним удовольствием. Ты верно знаешь и по слухам, и по тому, что, я надеюсь, в Петербурге о нас напечатали, заботы и затруднения, встреченные мною с самого прибытия моего шесть недель тому назад в Дагестан. На самом Сулаке я встретился с холерою, и эта проклятая болезнь, помешавшая нам кончить с Гергебилем, начала было так ослаблять нашу численность, что я счел первым долгом отложить действия против горцев и заняться сперва здоровьем обоих отрядов, князя Бебутова и князя Аргутинского. Атака бреши, сделанной в Гергебиле, не удалась; но мы бы ее возобновили и, по совершенному бездействию Шамиля, который на нас смотрел с высокой горы за Кара-Койсу, не смея ничего предпринимать в пользу осажденных, Гергебиль долго не мог и может быть не желал бы долго противиться, но мы начали терять много людей и из высших чинов от эпидемии. Места, нами занимаемые, были нездоровые, и проклятая эта болезнь действовала физически даже на тех, которые серьезно не заболевали; так называемая аура-холерика ослабляла людей вообще. Я счел, что было бы грешно оставить войска под таким влиянием и рисковать таким уменьшением в батальонах, что и на будущие движения у нас сил бы не стало; я решился взять сперва меры поправления здоровья в войсках и потом выждать, чтобы болезнь около нас истощилась. Оставив три батальона на высотах около Ходжал-Махи, для укрепления этого важного пункта, я пошел

Стр. 329

с прочими по Акушинским горам малыми переходами и с дневками на Кумых и оттуда сюда на Турчидаг. Движение это имело наилучшие результаты. С самого первого перехода мы почти совершенно простились с холерою, имея только три или четыре случая сомнительных; а здесь, на высоте 9000 фут. в прекрасном и богатом пастбищном месте, мы не только холеры, но никаких других болезней не имеем. Вместе с тем батальоны, оставшиеся в Ходжал-Махи с выбором сколько возможно было здоровой местности, потеряли только в первые дни умершими одного офицера и пять или шесть нижних чинов. Теперь уже несколько дней у них нет ни одного случая, и работы укрепления идут самым успешным образом. Здесь у меня девять батальонов и всех чинов с милициею и пр. до 8000 человек. Всего больных менее сорока человек; мы ни одного не отослали в госпитали и, напротив того выздоравливающие из оных ежедневно нас здесь усиливают. Вокруг нас под ногами и в неприятельских деревнях, и между Кумыхскими жителями, а также в богатых деревнях между Кумыхом и Цудахаром, болезнь еще сильно действует. В лагере Кибит-Магомы у подошвы Гуниба смертность ужасная. Шамиль с маленьким сбором старается избегать холеру переменою места, но не переходя Кара-Койсу. Они боятся нас, ибо с Турчидага можно идти куда угодно, и боятся также эпидемии.

Успев сохранить отряд от смертоносного действия болезни, я бы хотел однако поскорее возобновить действия; но для этого надобно, чтобы болезнь или исчезла или сильно уменьшилась в тех местах, куда идти будет полезно. Надобно терпение, время есть еще пред нами, и я не оставлю эту часть Дагестана, не сделав всего нужного для улучшения положения наших войск здесь и для защиты, укрепления и спокойствия всего покорного нам края.

Несмотря на все неприятности и заботы, которые меня встретили, я более и более радуюсь, что в этом году я не остался в Чечне или в других местах, и прибыл сюда. Я теперь совершенно познакомился не описаниями и рассказами, но собственными глазами с единственною частью Дагестана, которую я прежде лично не знал. В 1845 году я видел почти все от Андийского Койсу до Ичкерийских лесов и Чечню; в прошлом году я объехал весь покорный нам Дагестан от Казикумыхского Койсу до Самура и Ширвани. Теперь здесь, с Турчидага, я вижу как на ладони весь средний Дагестан до самых Андийских высот. У нас под ногами Сугратль, Каракские горы, Чемодан-гора, Ругджа, Гуниб, Кегер и вся Ава-

Стр. 330

рия. Теперь по крайней мере я могу судить, сколько во мне есть уразумения, что нам нужно иметь и защищать и какие места могут быть более или менее под нашим влиянием, но никогда нами занимаемы не должны.

Последнее твое письмо, где ты говоришь о Казикумыхском Койсу, как о натуральной нашей границе здесь, доказывает мне теперь, сколь ты лучше судил и судишь о здешнем крае, нежели все главные начальники, которые в течении 20 лет после тебя здесь управляли и воевали. До прибытия моего сюда я увлекался мнением многих, что нам бы полезно было занять Ругджу и Гуниб. Теперь я ясно вижу, что эта мысль была совершенно ошибочная. Что же касается до занятия Аварии, то пусть Бог простит тех, которые имели эту мысль и по оной действовали. Конечно мы всегда должны иметь возможность (и это весьма легко) сделать набег, если обстоятельства того потребуют, и на Аварию, и на Тилитли, и на другие места; но думать о постоянном занятии внутренности этих проклятых гор без всякого способа существования, без всякого предмета и с огромными издержками для перевозки провианта и снарядов, есть по моему мнению совершенное сумасшествие, не говоря о том еще, что таковое занятие потребовало бы употребления наших резервов и что этим резервам, в случае восстания со стороны, у нас не осталось бы чем помочь. Между тем во все это время ничего не было сделано для совершенного обеспечения, особенно в зимние месяцы и раннею весною, покорных нам Кузикумыхского ханства и Даргинского общества. Самурский отряд, по недостатку топлива, каждую осень отходил на Самур более 300 верст от настоящей линии; таким образом не только весь край, но и слабые наши гарнизоны в Кумыхе и Чирах оставались шесть или семь месяцев в году совершенно без защиты. От этого также богатая и преданная нам деревня Чох в начале 1845 года была разорена Даниель-Беком, а в прошлом году Шамиль, прежде разбития своего в Куташи, разорил сильные и преданные нам деревни Цудахар и Ходжал-Махи.

Для защиты Даргинского общества и даже Мехтулинского ханства я еще в прошлом году согласился с князем Аргутинским о переводе в течение нынешнего 1847 года Самурского пехотного полка с правого берега Самура на урочище Джедагор, недалеко от Акушинской границы, и теперь там строится полковой штаб. Ходжал-Махи теперь укрепляется, и жители там опять строются, видя, что им уже не будет никакой опасности и что их богатые сады и виноградники остались целы. Остается теперь восстановить Цу-

Стр. 331

дахар при присутствии части наших войск и обеспечить весь Казикумых.

Вот наше главное дело, и я надеюсь, что с помощью Божиею мы в этом успеем. Главное затруднение всегда было совершенный недостаток в топливе, не позволявшем никаким резервам оставаться здесь зимою. Это затруднение чудесным образом теперь устранено. Еще в прошлом году содействием князя Аргутинского, чрез нарочных специальных чиновников, мы искали между Акушёю и Кумыхом каменный уголь, но удачи не было. В прошедшем апреле месяце я пригласил известного профессора Абиха поехать на места, где еще в 1843 году князь Аргутинский писал генералу Нейгардту, что по его мнению есть признаки драгоценного для здешней местности минерала. Князь Аргутинский дал ему верных проводников и рабочих, и к истинному моему восхищению, когда мы были еще в Ходжал-Махи, г. Абих привез мне образчики найденного им настоящего каменного угля. Место оного около деревни Улучур, в 12-ти верстах от Кумыха. Будучи почти на дороге нашей, когда мы шли сюда, я остановился там с большою частью отряда на три дня. Мы нашли уголь не в одном, а в десяти местах, а как в рабочих не было недостатка, то и успели добыть тогда же несколько сот пудов и тут же начали пробовать и употреблять его в земляных печах. То же самое делаем здесь, и к нам привозят сюда уже уголь со всех сторон, ибо за каждый вьюк получают по полтине. Солдаты и жители знакомятся с употреблением оного, и важнейший вопрос о возможности иметь зимою резерв в 2 или 3 батальонов в окрестностях Кумыха из графского полка (Ширванского) торжественно решен. Это большой результат, и может быть, что без тех обстоятельств, которые меня повели с отрядом по эти местам, дело угля, столь для нас интересное, осталось бы по крайней мере до будущего года нерешенным.

Вот, любезный Алексей Петрович, точное описание теперешнего нашего положения. Я изложил оное во всей подробности, потому что ты берешь участие во всем до меня касающемся и потому что ты так совершенно знаешь край сей и что надобно желать и делать для будущности оного. Обо всем, что я тебе изложил, напиши мне твои примечания и заключения: всякое твое мнение для меня драгоценно и полезно.

Прощай, любезный Алексей Петрович. Я пересмотрю еще на днях все твои письма и если найду какие-нибудь вопросы, на которые не отвечал, то немедленно это сделаю. Преданный тебе М. Воронцов.

Стр. 332

13

Тифлис, 8 ноября 1847 г.

С последнею экстрапочтою я получил, любезнейший Алексей Петрович, письмо твое от 20-го октября и сожалею теперь очень, что слухи о твоем отъезде еще в сентябре помешали мне написать тебе прямо и подробнее о счастливом окончании нашей кампании взятием Салтов в глазах Шамиля, несмотря на неимоверные усилия его, чтобы мы не успели в предприятии, от которого зависел весь результат пятимесячных трудов с нашей стороны, и со стороны лезгин повсеместные сборы и особливо на определение от Имама храбрейшим мюридам со всего Дагестана — не отдать нам Салты или умереть, защищая оные. Вот отчего успех сей важен и в теперешнем положении дел, и для будущего; горцы увидели нашу силу и свою слабость против серьезной от нас атаки. Кроме того надобно заметить, что хотя пребывание мое во все время на неприятельской земле заставило и Шамиля быть безотлучно пять месяцев на Кара-Койсу, не предпринимая совершенно ничего ни в какую другую сторону и что с нашей стороны никакого отвлечения его сил не было (потому что холера помешала Чеченскому отряду собираться и строить башню на Гойте), силы Шамиля были, во все время, слабы. После дела 7-го августа против Кибит-Магомы главный этот сбор не ретировался, а просто разбежался по домам, и только недели две после того он мог собрать 5 или 6000 человек, с которыми стоял все время между Аварским Койсу и Кара-Койсу и не смел уже никого оставить, ни на одну ночь, в лагере на правом берегу Кара-Койсу.

Я найду средство послать тебе подробности нашей осады, в продолжение которой мы употребили конечно огромные средства; но это было необходимо, чтобы победить отчаянное сопротивление трехтысячного гарнизона, решившего умереть, частью от фанатизма а частью от страха самого Шамиля: ибо он угрожал и действительно сначала казнил смертью некоторых, которые вышли в первые дни из Салты нераненые. Он теперь заплатил с процентами за прискорбное для нас событие 1843-го года, когда наш гарнизон в Гергебиле был им истреблен в глазах нашего отряда. В будущем письме, кроме подробностей о происшедшем, я напишу тебе о последствиях, которые можно ожидать от действий сего года и скажу тебе теперь только, что я радуюсь, видя, что предположения мои для охранения края и ослабления неприятеля согласны с твоими видами: ты один из здешних бывших начальников видишь дела Дагестанские совершен-

Стр. 333

но так, как они мне показались по близкому знакомству с сим единственным в свете краем. Вообрази, что я вчера получил письмо от Головина, в котором, поздравляя с Салтами, он опять твердит настоятельно, что надобно занять Аварию и что потеря этой провинции единственная причина всех бывших несчастий и будущих трудностей и неудобств. Это письмо я посылаю к Булгакову, которого я уже прежде просил узнать, каким способом можно с тобою переписываться, когда ты будешь за границей; ибо я совсем не понимаю твоей мысли, что раз за границею, переписки с тобою не будет. На то есть почты и особливо банкиры. Вена для Германии и Венеция, Флоренция и Рим для Италии, есть пункты, которые ты миновать не можешь и с помощью которых всегда можно сообщаться. Прощай, любезный Алексей Петрович; верь истинной моей к тебе преданности. М. Воронцов.

14

Тифлис, 20 декабря 1847 г.

Я совершенно был удивлен, любезный Алексей Петрович, получением вчерашнего числа твоего письма, тогда как тебя считал по крайней меру за границей. С самого сентября месяца ты беспрестанно выезжаешь в дорогу, не приказываешь к себе писать, говоришь, что и за границею письма наши тебя не найдут, а теперь вот уже половина Декабря, ты еще в Москве, а все так и не говоришь, когда именно выедешь, так что я в совершенной неизвестности, найдет ли это письмо тебя там. Признайся, однако, что большая разница, особливо когда столько разных препятствий и без того мешают писать с уверенностью или, по крайней мере, надеждою, что письмо дойдет в руки и скоро, или писать тому, кто говорит: «не пиши, целый год буду там, где и ворон костей моих не сыщет».

Один офицер отправляется сегодня через Москву в Петербург; я пользуюсь его отъездом, чтобы отправить это письмо и новую 10-ти верстную карту Кавказа, прося его отдать их непременно или тебе самому, или Булгакову, который, в случае недавнего перед тем твоего отъезда, все-таки будет знать, я думаю, как тебя догнать и то и другое тебе доставить. Скажу о карте, что она вышла из литографии, когда я был уже в экспедиции; мысль, что ты уже уехал, болезнь моя и пр. оправдывают меня до некоторой степени в том, что экземпляр не был к тебе прежде доставлен; я все-таки и сожалею и даже признаю себя виновным, что по воз-

Стр. 334

вращении в Тифлис я к тебе ее не послал наудалую и на всякий случай. Этой карты еще никогда здесь не печатали; в рукописных же листах пятиверстной, для меня сделанной, я нашел столько ошибок, что и свои листы отдал в штаб для поправления и не получу их обратно прежде весны.

Не знаю, как мои будущие письма к тебе дойдут и опять скажу, что ты так меня запутал своими известиями об отъезде и пр., что о многом осталось писать, о чем по крайней мере один или два раза я бы в последние два месяца мог распространиться. Еще одно слово в ответ на последнее письмо твое о пункте Карадагского моста; все, что ты об этом говоришь, еще доказывает, как превосходно ты знаешь и судишь о делах Дагестанских. Входить в подробности мне теперь невозможно; скажу только, что я всегда чувствовал важность этого пункта и, может быть, в одном только с тобою не согласен, а именно я полагаю, что лучше и вернее сперва иметь Гергебель.

Я все-таки надеюсь, что Булгаков найдет средство доставлять тебе мои письма еще прежде, нежели ты в мае месяце будешь в Париже. Я тотчас послал справиться на счет выписки твоей из сочинений г. Константинова, который сам уехал в Петербург и узнаю, как это было.

Аргутинский уже имел случай доказать выгоду нового расположения наших резервов и единства начальства в Дагестане. В первых числах декабря он ходил с 6-ю батальонами за Койсу Казикумыхский и прогнал мюридов из пограничных деревень Мухранского магала, где они уже четыре года беспрепятственно находились. Фрейтаг сильно действует, рубит леса и очищает широкие просечки между Гойтою и Урус-Мартаном; предприимчивый полковник Слепцов сделал неожиданную и успешную экспедицию из Ачкоя на деревни и хутора Умахан-Юрта за Валериком, вправо от Русской дороги, взял пленных, рогатого скота, оружие и истребил все строения, хлебные запасы и сено. Чеченцы более и более находятся в крайности. Шамиль, не доверяя Кибит-Магоме и другим своим наибам, которые хотя привержены и послушны ему, имели вместе с тем желание и интерес не губить подчиненное им население, сменил их новыми сорванцами, которые ни на что не смотрят кроме исполнения его воли; от них он требует беспрестанные на нас попытки, которые также беспрестанно кончаются к их стыду и урону. Этакое положение вещей не долго может продлиться, и можно надеяться, что терпению у народа будет конец.

Прощай, любезный Алексей Петрович; княгиня усердно тебе кланяется. Остаюсь преданный тебе М. Воронцов.

Стр. 335

 

Оцифровка и вычитка -  Константин Дегтярев, 2005