Текст соответствует изданию:
 
Ф-П. де Сегюр «Поход в Россию. Записки адъютанта императора Наполеона I» 
Смоленск, «Русич», 2003

© «Русич» Разработка серии
© Тарасевич Б.А. Предисловие, примечания, приложение

© Васин Н., Пименова Э. Перевод

Оглавление

Филипп-Поль де Сегюр

Поход в Россию

Глава VIII

БЕРЕЗИНА

Когда собранные от Березины до Вислы гарнизоны, обозы, свободные батальоны и дивизии Дюрюта, Луазона и Домбровского без помощи австрийцев могли образовать армию в 30 тысяч человек[i], нашлись только малоизвестный генерал и 3 тысячи солдат, которые должны были остановить Чичагова. Известно даже, что эта горсточка молодых солдат была расположена перед рекой, куда адмирал и поспешил согнать их, тогда как это же препятствие оградило бы их некоторое время, если бы они были помещены за ним.

Как всегда бывает, ошибка в общем ведет за собой ошибки в частностях. Минский губернатор был выбран небрежно; это был, говорят, один из тех людей, которые берутся за все и не годятся ни на что. Шестнадцатого ноября он лишился этого города и вместе с ним 4700 больных, военных запасов и двух миллионов порций провианта. Уже пять дней, как слух об этом достиг до Дубровны, и тут узнали о величайшем несчастии.

Этот губернатор удалился в Борисов. Здесь он не сумел ни предупредить Удино, находившегося на расстоянии двух переходов, ни поддержать Домбровского, отступавшего из Бобруйска и Игумена. Домбровский после неприятеля подошел к мосту в ночь с 20 на 21 ноября, однако он прогнал оттуда авангард Чичагова, расположился здесь и храбро защищался до вечера 21 ноября; но тут, расстреливаемый русской артиллерией, громившей его с фланга, он был атакован вдвое большими силами и оттеснен от реки на Московскую дорогу[ii].

Наполеон не ожидал этого разгрома: он считал, что

Стр. 295

предупредил его своими инструкциями, посланными из Москвы Виктору 6 октября. Они предусматривали сильную атаку со стороны Витгенштейна или Чичагова и рекомендовали Виктору держаться вблизи Полоцка и Минска. Кроме того, император требовал иметь около Шванценберга умного, осторожного и сообразительного офицера, поддерживать правильную переписку с Минском и разослать других агентов в различных направлениях.

Но так как Витгенштейн атаковал раньше Чичагова, то все внимание отвлекла наиболее близкая и настоятельная опасность; мудрые инструкции от 6 октября совсем не были повторены Наполеоном; они, казалось, были забыты его адъютантом. Наконец, когда в Дубровне император узнал о потере Минска, он сам не думал, что Борисову грозит такая большая .опасность, потому что, уходя на другой день в Оршу, он приказал сжечь все материалы для мостов.

К тому же его письмо от 20 ноября к Виктору доказывает его уверенность в безопасности: он предполагал, что Удино придет в Борисов 25 ноября, тогда как уже с 21 числа этот город попал во власть Чичагова.

Только на следующий день после этого рокового дня, в трех переходах от Борисова, на большой дороге, один офицер передал Наполеону эту ужасную новость. Император, ударив о землю тростью, бешено посмотрел на небо и воскликнул:

— Значит, так наверху написано, что мы теперь будем совершать одни ошибки!

Между тем маршал Удино, уже шедший к Минску, ни о чем не подозревая, остановился 21 ноября между Бобром и Кручею, как вдруг среди ночи к нему явился генерал Бровниковский и сообщил ему о своем поражении, о поражении Домбровского, о взятии Борисова и о том, что русские близко следуют за ним.

Двадцать второго маршал пошел им навстречу и соединился с остатками армии Домбровского.

Двадцать третьего ноября он столкнулся в трех лье от

Стр. 296

Борисова с русским авангардом, который он опрокинул, взял в плен 900 человек, полторы тысячи повозок и провел их под пушечным огнем, ружейными и сабельными ударами до самой Березины; но остатки Ламбера, проходя через Борисов и через Березину, снова разрушили мост на ней.

В это время Наполеон был в Толочине; он велел сделать ему описание позиции Борисова. Ему заявляли, что в этом месте Березина уже не река, а озеро с подвижным льдом; что мост через нее равен 300 саженям в длину; что разрушение его непоправимо, и теперь переход невыполним.

В этот момент прибыл один генерал-инженер; он возвращался из корпуса Виктора. Наполеон расспросил его; генерал объявил, что единственное спасение он видит в том, чтобы пробиться через армию Витгенштейна. Император ответил, что ему нужно направление, при котором он повернулся бы спиной ко всем, к Кутузову, Витгенштейну, к Чичагову; и он показал пальцем на карте течение Березины ниже Борисова: именно в этом месте он хотел перейти реку. Но генерал указывал ему на присутствие Чичагова на правом берегу реки; император указал другое место, ниже первого, потом третье, еще ближе к Днепру. Тогда, увидав, что он подходит к земле казаков, он остановился и воскликнул:

— Ах, да! Полтава!.. Как при Карле XII!

На самом деле случились все несчастья, которые только мог предвидеть Наполеон, и печальное сходство его положения с положением шведского завоевателя повергло его в такое мрачное настроение, что здоровье его от этого пошатнулось еще больше, чем в Малоярославце. В произнесенных в это время речах обратили внимание на следующие слова: «Вот что получается, когда наваливают ошибку на ошибку!»

Тем не менее эти первые движения, вырвавшиеся у него были единственными, и только прислуживавший ему лакей видел его раздраженным. Дюрок, Дарю, Бертье говорили, что они не знали об этом, что они видели

Стр. 297

его невозмутимым. По правде говоря, это была правда, потому что он достаточно владел собой, чтобы обуздать тоску, и что сила человека чаще всего состоит в том, чтобы скрывать свою слабость!

Впрочем, происходивший этой ночью разговор покажет, что было критического в его положении, и как он его переносил. Ночь шла своим чередом; Наполеон лежал; Дюрок и Дарю, находясь еще в его комнате и думая, что их начальник спит, предались самым мрачным предположениям; но он слушал их, и слово «государственный пленник» поразило его слух.

— Как! — воскликнул он, — разве вы думаете, что они осмелятся на это?

Дарю, сначала удивившийся, скоро ответил, что если их принудят вернуться, то надо ждать всего; пусть он не верит в великодушие врага: давно известно, что высокая политика считает самое себя и не подчиняется никакому закону.

— Но Франция! — продолжал император. — Что скажет Франция?

— О, что касается Франции, — ответил Дарю, — то на ее счет можно сделать тысячу более или менее обидных предположений, но никто из нас не может знать, что произойдет там!

Потом он прибавил, что для первых офицеров императора, как для него самого, лучше всего было бы, каким угодно путем, хотя бы по воздуху, ибо земля была бы для него закрыта, достигнуть Франции, откуда он вернее спас бы их, чем оставаясь посреди них!

— Значит, я вас затрудняю? — с улыбкой спросил император.

— Да, сир.

— А вы не хотите быть государственным пленником? Дарю ответил в том же тоне, что ему достаточно быть военнопленным. После этого император некоторое время мрачно молчал и потом с серьезным видом спросил:

— Сожжены все донесения моих министров?

— Сир, до сих пор вы не позволяли этого сделать.

Стр. 298

— Хорошо, уничтожьте их; надо сознаться, мы находимся в скверном положении!

Это было единственное вырвавшееся у него признание, и с этими словами он уснул.

В его приказах видна та же твердость. Удино объявил ему о своем решении опрокинуть Ламбера; он одобрил его и торопил переправой выше или ниже Борисова. Он хотел, чтобы 24 ноября был произведен выбор места для этой переправы, чтобы были начаты подготовительные работы и чтобы его предупредили, так как ему нужно подготовить свое выступление. Ничуть не думая вырваться из тисков этих враждебных армий, он мечтал только о том, как бы победить Чичагова и снова завладеть Минском.

Правда, через восемь часов, во втором письме к Удино, он решил перейти Березину и село Веселово и направиться прямо на Вильно по Вилейке, избегая русского адмирала.

Но 24 ноября он узнал, что может попытаться переправиться только в Студянке; в этом месте река имеет пятьдесят четыре сажени ширины, шесть футов глубины, а на другом берегу придется выходить на болото, под огнем господствующей над местностью позиции, сильно укрепленной неприятелем.

Итак, надежда пройти между двумя русскими армиями была потеряна: теснимый армиями Кутузова и Витгенштейна к Березине, Наполеон должен был перейти эту реку, несмотря на то, что на берегах ее стояло войско Чичагова.

С 23 числа Наполеон приготовлялся к этому как к безнадежному предприятию. Прежде всего он велел принести орлы от всех корпусов и сжег их. Он составил два батальона из 1800 спешенных гвардейских кавалеристов, из которых только 1154 человека были вооружены ружьями и карабинами.

Кавалерия, начиная с Москвы, была так расстроена, что теперь у Латур-Мобура осталось только 150 конных солдат. Император собрал вокруг себя всех еще имев-

Стр. 299

ших лошадей офицеров этой армии. Он назвал эту группу, приблизительно в 150 человек, своим священным эскадроном; Груши и Себастиани командовали им; дивизионные генералы были в нем капитанами.

Затем Наполеон приказал, чтобы были сожжены ненужные кареты, чтобы ни один офицер не оставлял себе более одной; чтобы также сожгли половину фургонов и карет во всех корпусах, а лошадей отдали гвардейской кавалерии. Офицеры получили приказ скорее забрать всех встречающихся им упряжных лошадей, даже лошадей императора, чем бросить хоть одну пушку или зарядный ящик.

В то же время Наполеон поспешно углублялся в огромный мрачный минский лес, где едва виднелось несколько поместий и жалких лачуг. Гром пушек Витгенштейна наполнял его своими раскатами. Это русские шли на правый фланг нашей умирающей колонны, спустившись с севера и снова принеся нам зиму, покинувшую нас с Кутузовым; этот грозный грохот ускорял наши шаги. От 40 до 50 тысяч мужчин, женщин и детей бежали по этим лесам настолько быстро, насколько им позволяли слабость и снова начинавшаяся гололедица.

В этом форсированном переходе, начинавшемся с рассвета и кончавшемся вечером, все, остававшиеся еще вместе, разбивались, терялись во мраке непроглядного леса и длинных ночей. Вечером делали привал; утром пускались снова в путь во тьме, наудачу, не слыша сигнала; здесь окончательно расстроились остатки корпусов, все смешалось и перепуталось!

В последней степени расслабленности и смятения, приближаясь уже к Борисову, они услышали впереди себя громкие крики. Некоторые побежали по направлению этих криков, думая, что это атака. Это была армия Виктора, которую Витгенштейн понемногу оттеснил на правую сторону нашей дороги. Здесь она ждала прохода Наполеона. Всё еще целая, оживленная, она снова увидела своего императора, которого встретила обычными приветствиями, уже давно позабытыми.

Стр. 300

Она не знала о наших бедствиях; их тщательно скрывал» даже от начальников. Поэтому-то, когда она, вместо великой победоносной московской колонны, увидела за Наполеоном только вереницу призраков, покрытых лохмотьями, женскими шубами, кусками ковров или грязными, продырявленными выстрелами шинелями, призраков, ноги которых были завернуты во всевозможные тряпки, она была поражена ужасом! Она с ужасом смотрела, как проходили перед ней эти ужасные солдаты, с землистыми лицами, обросшими отвратительной бородой, без оружия, не испытывая стыда, угрюмо шагая, опустив голову, уставив глаза в землю, молча, как стадо пленников!

Что еще более удивило ее, так это вид большого количества полковников и генералов, заброшенных, одиноких, которые теперь заботились только о самих себе, думали только о том, как бы спасти свои пожитки или самих себя; они шли, спешившись, с солдатами, которые их не замечали, которым нечего было больше приказывать, от которых больше они не могли ничего ожидать, потому что несчастье порвало все связи, стерло все чины.

Солдаты Виктора и Удино не могли поверить своим глазам. Их офицеры, тронутые жалостью, со слезами на глазах, останавливали тех из своих товарищей, которых узнавали в этой толпе. Они помогали им своей провизией и одеждой, спрашивали их, где же их корпуса! И когда им показали последние, они, видя вместо нескольких тысяч человек только редкий взвод офицеров, продолжали еще их разыскивать глазами!

Вид такого полного разгрома с первого же дня поколебал 2-й и 9-й корпуса. Беспорядок, самое заразительное из всех зол, захватил их, потому что порядок кажется насилием над природой.

Однако безоружные, даже умирающие, хотя и не знавшие, как им перебраться через реку и пробиться сквозь неприятеля, они не сомневались в победе.

Это была только тень армии, но тень Великой ар-

Стр. 301

мии! Она считала, что ее победила только природа. Вид императора ободрил ее. С давних пор она привыкла рассчитывать на него, не только для того, чтобы жить; но и для того, чтобы побеждать. Это был первый несчастный поход, а сколько было счастливых! Только суметь последовать за ним; только он, сумевший так высоко поднять своих солдат и так низвергнуть, один он мог спасти их! Итак, он среди своей армии был еще как бы надеждой в глубине человеческого сердца!

И вот, среди стольких лиц, которые могли упрекать его в своем бедствии, он шел без боязни, разговаривая то с одним, то с другим без всякой рисовки, уверенный, что его будут уважать, как уважали бы саму славу, прекрасно зная, что он принадлежит им, как мы принадлежали ему, так как его слава была как бы национальной собственностью. Скорее мы бы обратили оружие против самих себя, что со многими и случалось, и это было наименьшее самоубийство!

Некоторые падали и умирали у его ног и, хотя и в ужасном бреду, они умоляли, а не упрекали. В самом деле, разве он не разделял общей опасности? Кто из всех них не рисковал тем же, чем он? Кто больше потерял в этом разгроме?

Так приближались к самому критическому моменту: Виктор, в арьергарде, с 1500 человек; Удино, в авангарде, с 5 тысячами уже на Березине; император между нами с 7 тысячами солдат, 40 тысячами бродяг и огромной массой багажа и артиллерии, большая часть которой принадлежала 2-му и 9-му корпусам.

Двадцать пятого, когда император достиг Березины, заметна была нерешительность в его движении. Он каждую минуту останавливался на большой дороге, поджидая ночи, чтобы скрыть от неприятеля свои действия и дать время Удино занять Борисов[iii].

Входя 23 ноября в этот город, Удино видел мост, в три сажени длины, разрушенный в трех местах, которые на виду неприятеля невозможно было починить. Он узнал, что влево от него, ниже по реке на две мили, есть

Стр. 302

около Ухолоды глубокий и малонадежный брод; что в миле выше Борисова, около Штадгофа есть другой брод, но малодоступный. Наконец, он знал, что в двух лье выше Штадгофа третье место для перехода находится в Студянке.

Этими известиями он был обязан бригаде Корбино[iv]. Ее де Вреде взял у второго корпуса, у Смольян. Этот баварский генерал шел с ней до Докшичей, откуда он отослал ее ко второму корпусу через Борисов. Но Корбино нашел этот город во власти русских войск, под начальством Чичагова. Принужденный отступать вдоль Березины, прятаться в окружающих ее лесах м не зная, в каком пункте перейти реку, он заметил крестьянина-литвина, мокрая лошадь которого, казалось, только что перешла реку. Он поймал этого человека, сделал его своим проводником и за ним перешел реку вброд против Студянки. Впоследствии этот генерал присоединился к Удино и указал ему этот путь к спасению.

Так как намерением Наполеона было отступать прямо к Вильно, то маршал легко понял, что этот переход самый прямой и наименее опасный. К тому же он был уже известен, и если бы даже пехота и артиллерия, слишком теснимые Витгенштейном и Кутузовым, не имели времени перейти через реку по мостам, то по крайней мере он был уверен (так как у него имелся испытанный брод), что император и кавалерия пройдут по нему; тогда не все будет проиграно — ни мир, ни война, — как случилось бы, если бы сам император попал в руки неприятеля.

Итак, маршал не колебался. В ночь с 23 на 24 ноября артиллерийский генерал, рота понтонеров, полк пехоты и бригада Корбино занимали Студянку.

В то же время были обследованы два других перехода; за ними очень серьезно наблюдали. Итак, дело заключалось в том, чтобы обмануть и удалить неприятеля. Силой здесь нельзя было ничего сделать, надо было попробовать хитростью. Вот почему 24 ноября послали 300 солдат и несколько сот бродяг к Ухолоде с инструк-

Стр. 303

цией собирать там материалы, необходимые для постройки моста, производя возможно больший шум; кроме того, заставили торжественно пройти по этой стороне, на виду у неприятеля, целую дивизию кирасиров.

Сделано было еще более: генерал-аншеф генерального штаба Лорансе приказал привести к нему нескольких евреев; он внимательно расспрашивал их об этом переходе и о дорогах, ведущих оттуда к Минску. Потом, проявив полное удовлетворение их ответами, он сделал вид, что убежден, что нет лучшего перехода, удержал в качестве проводников некоторых из этих изменников, а остальных приказал проводить за наши аванпосты. Но чтобы быть еще более уверенным, что они ему изменят, он заставил их поклясться, что они пойдут впереди нас по направлению к устью Березины, чтобы извещать нас о передвижениях неприятеля[v].

В то время как старались отвлечь все внимание Чичагова влево, в Студянке тайком подготовляли средства к переправе[vi]. Только 25 ноября, в пять часов вечера, туда прибыл Эбле, сопровождаемый двумя подводами угля, шестью ящиками инструментов и несколькими ротами понтонеров. В Смоленске он велел каждому солдату взять по инструменту и несколько костылей.

Но перекладины, которые начали класть накануне, взяв для них бревна из польских хат, оказались слишком непрочными: надо было начинать все снова. Теперь уже нельзя было окончить мост за ночь: его могли построить только на другой день, 26, днем и под огнем неприятеля; но более медлить было нельзя[vii].

С началом сумерек этой решающей ночи Удино уступил Наполеону захват Борисова и занял позицию с остатком своего корпуса в Студянке. Двигались в полной темноте, без шума, сохраняя полнейшую тишину.

В восемь часов вечера Удино и Домбровский расположились на позициях, господствующих перед переходом, в то время как Эбле спускался к нему. Генерал поместился на берегу реки со своими понтонерами и ящиком, наполненном железом от брошенных колес, из

Стр. 304

которого он на всякий случай велел наковать скрепы. Он жертвовал всем, чтобы сохранить эту слабую помощь; она спасла армию.

В конце этой ночи с 25 на 26 ноября он вбил первые сваи в болотистое дно реки. Но, к довершению несчастья, подъем воды уничтожил брод. Потребовались невероятные усилия, и наши несчастные понтонеры, по шею в воде, должны были бороться со льдинами, плывшими по реке. Многие из них погибли от холода или были смыты льдинами[viii], которые гнал сильный ветер[ix].

Они все победили, за исключением неприятеля. Холод был велик как раз настолько, чтобы сделать переход через реку самым трудным, но не сковал ее воды и не скрепил ее достаточно двигавшуюся поверхность, на которую мы должны были вступить. При таких условиях зима выказала себя еще большим нашим врагом, чем сами русские. Последние не помогли погоде, которая помогала им.

Французы работали всю ночь при свете неприятельских огней, сверкавших на высотах противоположного берега, на расстоянии пушечного и ружейного выстрела от дивизии Чаплица. Последний, не сомневаясь в наших намерениях, послал предупредить о них своего главного начальника.

Присутствие неприятельской дивизии отнимало надежду обмануть русского адмирала. Каждую минуту ждали, что вот сейчас вся его артиллерия откроет огонь по работавшим солдатам. Если бы даже только днем началась наша работа, то и тогда она не очень далеко продвинулась бы вперед, а противоположный берег, низкий и болотистый, был слишком открыт для позиций Чаплица, чтобы переход был возможен.

Итак, Наполеон, выйдя из Борисова в десять часов вечера, считал, что он делает отчаянный шаг. Он остановился с оставшимися у него 6400 гвардейцами в Старом Борисове, в замке, принадлежавшем князю Радзивиллу, расположенном направо от дороги из Борисова в Студянку в равном расстоянии от обоих этих пунктов. .

Стр. 305

Конец этой решающей ночи он провел на ногах, выходя каждую минуту — либо послушать, либо для того, чтобы выступить в путь, в котором решалась его судьба; он так беспокоился, что постоянно думал, что ночь кончилась. Несколько раз окружающие должны были указывать ему на заблуждение.

Едва рассеялся мрак, как он соединился с Удино. Присутствие опасности успокоило его, как это бывает всегда. При виде русских огней и их позиции самые решительные его генералы, Рапп, Мортье и Ней, воскликнули:

— Если император выйдет из этого ужасного положения, то придется окончательно уверовать в его звезду!

Сам Мюрат считал, что теперь время думать только о том, как спасти Наполеона. Поляки сделают это.

Император дождался рассвета в одном из домов, расположенных на берегу реки, на откосе, на вершине которого стояла артиллерия Удино. Мюрат пробрался сюда; он объявил своему шурину, что считает переправу невозможной и настаивал, чтобы тот спасался сам, пока еще есть время. Мюрат заявил ему, что он может без всякой опасности переправиться через Березину несколькими лье выше Студянки и через пять дней он будет в Вильно; говорил, что поляки, храбрые и преданные, знающие все дороги, берутся проводить его и отвечают за его безопасность.

Но Наполеон отверг это предложение, как позорное, как подлое бегство; он негодовал — как осмелились подумать, что он покинет свою армию теперь, когда она в такой опасности. Но он ничуть не рассердился на Мюрата, может быть, потому, что этот ответ дал ему возможность показать свою твердость, или, скорее, потому, что в его предложении он видел только знак преданности, а самым лучшим качеством в глазах властелинов является преданность их особе.

В это время, при разгоравшемся рассвете, побледнели и исчезли огни московитов. Наши войска взялись за оружие, артиллеристы стали на свои места, генералы

Стр. 306

производили наблюдения; все внимательно смотрели на противоположный берег! Царила тишина напряженного ожидания, предвестница великих бед!

С вечера всякий удар наших понтонеров, отдаваясь в лесистых холмах; должен был привлекать внимание неприятеля. Итак, первые лучи следующего дня, 26 ноября, озарили его батальоны и артиллерию, стоявшие против хрупкого сооружения, на достройку которого Эбле должен был потратить еще восемь часов. Несомненно, они ждали рассвета только затем, чтобы лучше направлять свои выстрелы. Рассвело: мы увидели большие костры, пустынный берег и на холмах тридцать удалявшихся пушек! Одного их ядра было бы достаточно, чтобы уничтожить единственную спасительную доску, переброшенную с одного берега на другой; но эта артиллерия отступала в то время, как наша становилась на позицию.

Дальше был виден хвост длинной колонны, продвигавшийся к Борисову, не оглядываясь назад. Однако здесь еще оставался полк пехоты с отрядом казаков, бродивших по опушке леса: это был авангард дивизии Чаплица, состоявшей из 6 тысяч человек и удалившийся как будто для того, чтобы очистить нам дорогу.

Французы не решались верить своим глазам. Наконец, охваченные радостью, они начали хлопать в ладоши и кричать от радости!

Рапп и Удино бросились к императору.

— Ваше величество, — сказали они, — неприятель снялся с лагеря и покинул позицию!

— Этого не может быть! — ответил император.

Прибежали Ней и Мюрат и подтвердили это донесение. Тогда Наполеон бросился из своей Главной квартиры взглянул, и увидел еще удалявшиеся и исчезавшие в лесу последние ряды колонны Чаплица и в восторге воскликнул:

— Я обманул адмирала!

Как раз в это время снова появились две неприятельские пушки и открыли огонь. Был дан приказ сбить их. Хватило одного залпа; эти неосторожные выстрелы

Стр. 307

тотчас же прекратили из боязни, как бы они не привлекли внимание Чаплица; ведь мост был только что начат: было восемь часов утра, а только вбивали первые сваи.

Император, желая поскорее завладеть противоположным берегом, указал на него наиболее отважным из своих приближенных. Жакино, адъютант Удино, и литовский граф Предзецкий первыми бросились в реку и, несмотря на льдины, царапавшие до крови груди и бока их лошадей, достигли другого берега. За ними последовали Сурд, начальник эскадрона, и сорок добровольцев 7-го полка со стрелками, на лошадях; потом, на двух жалких плотах, в двадцать поездок, было перевезено четыреста человек.

Император хотел иметь пленника, которого он мог бы расспросить. Жакино слышал, как император выразил это желание. Выбравшись из воды, он сразу же направился к одному из солдат Чаплица, напал на него, обезоружил, схватил и привез к Наполеону через лед и реку!

К часу берег был очищен от казаков и кончен мост для пехоты; дивизия Леграна[x] быстро перешла по нем с пушками, при криках «Да здравствует император!» перед лицом государя, который лично помогал переходу артиллерии, подбадривая храбрых солдат голосом и собственным примером!

Видя, что они завладели противоположным берегом, Наполеон воскликнул: «Теперь снова засияла моя звезда!», — потому что он верил в судьбу, как все завоеватели.

В этот момент из Вильно прибыл один литовский дворянин, переодетый крестьянином, с известием о победе Шварценберга над Сакеном. Наполеон с удовольствием громко объявил об этом успехе, добавив, что «Шварценберг тотчас же пошел по следам Чичагова и придет нам на помощь», — предположение, которое исчезновение Чаплица делало правдоподобным.

Однако этот первый только что законченный мост годился лишь для пехоты. Тотчас же начали строить вто-

Стр. 308

рой, на сто саженей выше, для артиллерии и обоза. Он был окончен только в четыре часа вечера. В то же время остатки 2-го корпуса и дивизия Домбровского последовали за генералом Леграном и маршалом Удино: их было около 7 тысяч человек.

Первой заботой маршала было укрепиться на дороге в Зембин, и с одним отрядом он прогнал оттуда несколько казаков; он старался также отодвинуть неприятеля к Борисову и сдерживать его как можно дальше от Студнянского перехода.

Чаплиц выполнял предписания адмирала и дошел до Стахова, деревни под Борисовом. Здесь он развернулся и встретился с передовыми отрядами Удино под командой Альберта. Противники остановились. Французы, зайдя слишком далеко, хотели только выиграть время, а русский генерал ждал приказаний.

Чичагов очутился в очень затруднительном положении: ему надо было из нескольких мест занять только одно, и он не знал, какое. Лишь только он останавливался на каком-либо определенном месте, как тотчас же снимался с него и переходил на другое.

Его движение из Минска к Борисову тремя колоннами не только по большой дороге, но и по дорогам на Антонопль, Логойск и Зембин показывало, что все его внимание сначала было направлено на ту часть Березины, которая лежит выше Борисова. Тогда, усилившись на левом фланге, он начал чувствовать свою слабость на правом, и всё его внимание обратилось в эту сторону.

Ошибка, увлекшая его в этом ложном направлении, имела еще и другие основания. По инструкциям Кутузова он отвечал за это место. Гертель, командовавший 12 тысячами человек около Бобруйска, отказался выйти из своих квартир, преследовать Домбровского и защищать эту часть реки. Он ссылался на боязнь эпизоотии — предлог невозможный, невероятный, но именно такой, и это подтвердил сам Чичагов.

Этот адмирал добавляет, что по указанию Витгенштейна он начал беспокоиться и о нижней части Берези-

Стр. 309

ны; дальше он высказывает предположение, довольно естественное, что присутствие этого генерала на правом фланге Великой армии и выше Борисова оттеснит Наполеона ниже этого города.

Одним из его мотивов могло также быть воспоминание о переправе Карла XII тоже в Березине. Следуя в этом направлении, Наполеон не только избег бы Витгенштейна, но и занял Минск и соединился бы с Шварценбергом. Это тоже должно было иметь значение для Чичагова, который отнял Минск и имел первым противником Шварценберга. Наконец, особенно повлияли на его решение ложные демонстрации Удино к Ухолоде и донесения евреев.

Итак, адмирал, окончательно обманутый, решил 25 ноября вечером идти вниз по Березине, в то время как в этот самый момент Наполеон решил подняться вверх по ней. Как будто французский император подсказывал неприятельскому генералу решение, время, когда он должен их принять, точный час и все подробности их выполнения. Оба в одно и то же время вышли из Борисова: Наполеон в Студянку, Чичагов к Забашевичам, таким образом отвернувшись друг от друга, как бы нарочно, и адмирал созвал к себе войска, которые были выше Борисова, за исключением слабого отряда разведчиков, и даже не велел испортить дороги.

Тем не менее в Забашевичах он был только в пяти или шести лье от подготовлявшейся переправы. С утра 26 ноября он должен был знать о ней. Борисовский мост был всего лишь в трех часах ходьбы от места его стоянки. Он около этого моста оставил 15 тысяч человек; следовательно, он лично мог вернуться на это место, соединиться с Чаплицом в Стахове и в тот же день напасть, или по крайней мере приготовиться, и на следующий день, 27 ноября, со своими 18 тысячами человек опрокинуть 7 тысяч человек Удино и Домбровского, наконец, снова занять перед императором и Студянкой позицию, накануне покинутую Чаплицем.

Но большие ошибки не исправляются так просто —

Стр. 310

потому ли, что сначала во всем сомневаешься и решаешься на что-нибудь, только вполне убедившись в целесообразности этого; или потому, что волнуешься и, не доверяя самому себе, колеблешься и ищешь, на кого бы опереться другого.

Так и генерал потерял остаток дня 26 и весь день 27 ноября в совещаниях, разведках и приготовлениях. Присутствие Наполеона и его Великой армии, слабость которой ему трудно было представить, поразило его. Он видел императора повсюду: справа от себя благодаря симуляции переправы; против своего центра, в Борисове, потому что, действительно, вся наша армия, постепенно входя в этот город, наполнила его движением; наконец, в Студянке, слева от него, где на самом деле находился император.

Двадцать седьмого ноября он еще так мало сознавал свою ошибку, что велел стрелкам произвести разведки и напасть на Борисов; они перешли по обломкам сожженного моста и были отброшены солдатами дивизии Партуно[xi].

В этот же день, во время разведок, Наполеон приблизительно с 6 тысячами гвардии и с корпусом Нея, уменьшившимся до 600 человек, перешел через Березину в два часа пополудни; он поместился в резерве Удино.

Ему предшествовали огромный обоз и безоружные. Многие еще, до самого заката солнца, переходили после него через реку. В то же время армия Виктора заметила гвардию на высотах Студянки.

До сих пор все шло хорошо. Но Виктор, проходя через Борисов, оставил там Партуно с его дивизией. Он должен был удержать неприятеля за этим городом, прогнать вперед многочисленных безоружных, укрывшихся здесь, и до заката солнца присоединиться к Виктору. Партуно в первый раз видел расстройство Великой армии. Он хотел, как и Даву в начале отступления, скрыть следы его от глаз казаков Кутузова, следовавших за ним. Эта тщетная попытка, атака Платова со стороны большой Оршевской дороги, атаки Чичагова на сожженный

Стр. 311

Борисовский мост, задержали его в Борисове до конца дня.

Он собирался уже выступить из него, когда получил приказ остаться в нем на ночь. Приказ этот прислал император. Наполеон, несомненно, думал отвлечь этим все внимание троих русских генералов к Борисову, а также рассчитывал, что Партуно, удержав их здесь, даст ему время переправиться со всей армией.

Но Витгенштейн предоставил Платову преследовать французскую армию по большой дороге, а сам отправился вправо. Он в тот же вечер покинул высоты на берегу Березины, между Борисовом и Студянкой, пересек дорогу, соединявшую эти два пункта, и завладел всем, что там нашел. Толпы отбившихся от армии солдат, вернувшись к Партуно, сообщили ему, что он окончательно отрезан от армии.

Партуно не потерялся. Хотя .у него было только три пушки и три с половиной тысячи солдат, способных носить оружие, он тотчас же решил пробиться, отдал соответствующие распоряжения и тронулся в путь. Сначала ему пришлось идти по скользкой дороге, загроможденной обозом и беглецами, против резкого, дувшего в лицо ветра, темной, холодной ночью. Скоро к этим затруднениям присоединился огонь нескольких тысяч неприятелей, занявших холмы справа от него. Пока на него нападали только сбоку, он продолжал идти; но скоро и спереди его начали атаковать многочисленные, занимавшие выгодную позицию полки, ядра которых пронизывали его колонну с головы до хвоста.

Таким образом, эта несчастная дивизия была загнана в лощину; длинная вереница в 500-600 повозок мешала ей двигаться; 7 тысяч безоружных, недисциплинированных солдат, воя от ужаса и отчаяния, обрушились на ее слабые ряды. Они расстроили их, перепутали взводы и каждую минуту беспорядок охватывал все новых солдат. Надо было отступить, чтобы восстановить порядок и занять лучшую позицию; но, отступая, они наткнулись на кавалерию Платова.

Стр. 312

Уже половина наших солдат пала, а оставшиеся тысяча пятьсот французов видели себя окруженными тремя армиями и рекой.

В таком положении от имени Витгенштейна и пятидесятитысячной армии явился парламентер к французам с предложением сдаться. Партуно отверг такое предложение! Он призвал в свои ряды еще имевших оружие отставших: он хотел сделать последнюю попытку и проложить кровавую дорогу к мостам в Студянке. Однако эти люди, прежде такие храбрые, а теперь опустившиеся под влиянием бедствий, не могли уже воспользоваться своим оружием. В то же время генерал его авангарда доложил, что мосты у Студянки в огне; сообщил ему об этом адъютант по имени Роше; он уверял, что видел, как они горели. Партуно поверил этому невероятному сообщению.

Он считал себя покинутым, предоставленным врагу; а так как стояла ночь и необходимость отбиваться с трех сторон дробила его и так уже слабые силы, он приказал передать всем бригадирам, чтобы они попытались проскользнуть под покровом ночи вдоль флангов неприятеля. А сам он с одной из своих бригад, уменьшившейся до четырехсот человек, поднялся на лесистые, крутые холмы, находившиеся вправо от него, надеясь в темноте миновать армию Витгенштейна, ускользнуть от него, соединиться с Виктором или обойти Березину у ее истоков. Но всюду, куда он ни двигался, он встречал неприятельский огонь и снова сворачивал; он в течение нескольких часов блуждал наугад по снежным равнинам среди непрекращавшейся метели. На каждом шагу видел он, как его солдаты, замерзавшие, изнемогавшие от голода и усталости, полуживые, попадали в руки русской кавалерии, неуклонно преследовавшей его.

Несчастный Партуно еще продолжал бороться с небом, с людьми и собственным отчаянием, как вдруг почувствовал, что даже земля ускользает у него из-под ног. На самом деле, ничего не видя за снегом, он зашел на слишком еще слабый лед одного озера, которое могло поглотить его; только тогда он уступил и сложил оружие"!

Стр. 313

В то время как происходила эта катастрофа, три других его бригады, все более и более теснимые на дороге, потеряли всякую возможность двигаться. Они отсрочили свое падение до утра, сначала отбиваясь, а потом ведя переговоры; но утром сдались и они: одно и то же несчастье соединило их со своим генералом.

От всей этой дивизии уцелел только один батальон: он был оставлен последним в Борисове. Он вышел из города сквозь войска Платова и Чичагова, орудовавшие уже в городе, и как раз в самый момент соединения московской армии с молдавской. Казалось, что этот батальон должен был пасть первым, так как он остался один и был отделен от своей дивизии; но вот что спасло его. К Студянке в нескольких направлениях двигались длинные вереницы экипажей и отбившихся от строя солдат; захваченный одной из таких толп, сбившись с пути и отойдя влево от дороги, по которой шла армия, начальник этого батальона проскользнул к берегу реки, прошел по его изгибам и, пользуясь битвой своих счастливых товарищей, мраком и неровностью почвы, тайком ушел, удрал от неприятеля и сообщил Виктору о гибели Партуно.

Когда Наполеон узнал об этом, он в отчаянии воскликнул:

— Надо же, когда все, казалось, было спасено как бы чудом, чтобы эта сдача испортила все!

Восклицание было несправедливо, но оно было вызвано отчаянием: может быть, он предвидел, что ослабленный Виктор не сможет на другой день достаточно долго сопротивляться, или он считал своей обязанностью оставить в руках неприятеля за все время своего отступления только отставших и ни одного вооруженного корпуса. На самом деле, эта дивизия была первой и единственной, сложившей оружие!

Этот успех воодушевил Витгенштейна. В то же время двухдневные разведки, сообщение одного пленника, а в особенности взятие Борисова Платовым все объяснили Чичагову. К этому времени три русские армии, северная, восточная и южная, соединились; вожди сносились друг

Стр. 314

с другом. Витгенштейн и Чичагов завидовали один другому, но ненавидели нас еще больше; их связывала ненависть, а не дружба. Итак, эти генералы готовы были атаковать мосты в Студянке с обоих берегов.

Это было 28 ноября. У Великой армии было два дня и две ночи, чтобы уйти; русские слишком запоздали. Но у французов царил беспорядок, и на два моста не хватало материала: в ночь с 26 на 27 ноября мост для повозок обрушивался два раза, и переправа запоздала на семь часов; 27 ноября, около четырех часов вечера, он обрушился в третий раз. С другой стороны, отбившиеся от полков солдаты, рассеянные по соседним лесам и деревням, не воспользовались первой ночью, и 27 ноября, с рассветом все появились сразу, желая перейти по мостам.

Особенно столпились они тогда, когда тронулась гвардия, которой они держались. Ее выступление было как бы сигналом: они сбежались со всех сторон и столпились на берегу. Огромная нестройная масса людей, лошадей и повозок в одно мгновение набросилась на узкие входы к мостам. Передние, теснимые следующими за ними, отгоняемые стражей и понтонерами или остановленные рекой, были смяты, брошены под ноги или соскочили на льдины, запружавшие Березину. Из этой огромной и ужасной давки поднималось то глухое жужжание, то громкие крики, смешанные со стонами и страшными проклятиями.

Старания Наполеона и era ближайших лейтенантов спасти этих потерявшихся людей, восстановить среди них порядок долгое время были безуспешны. Беспорядок был так велик, что в два часа, когда появился сам император, пришлось прибегнуть к силе, чтобы дать ему проход. Корпус гвардейских гренадеров и Латур-Мобур из жалости отказались прокладывать себе проход сквозь толпу этих несчастных.

В деревушке Занивке, лежавшей среди лесов, в расстоянии одного лье от Студянки, была устроена императорская квартира. В то же время Эбле произвел перепись обоза, которым был покрыт весь берег. Он предупредил императора, что такому количеству повозок для пере-

Стр. 315

правы мало шести дней. При этом присутствовал Ней, он воскликнул: «Их надо сжечь на месте!» Но Бертье, подталкиваемый дурной привычкой придворных, начал ему противоречить. Он верил, что к такой крайности нет нужды прибегать. Император рад был поверить ему, так как ему жаль было всех этих людей, в несчастиях которых он упрекал самого себя и у которых в этих повозках были жизненные припасы и все состояние.

В ночь с 27 на 28 ноября мосты были оставлены, и всех этих отбившихся от полков солдат привлекала к себе деревня Студянка: в одно мгновение она была разнесена, исчезла и превратилась в длинный ряд костров. Холод и голод удерживали здесь всех этих несчастных. Отсюда их нельзя было отогнать. Вся эта ночь была потеряна для переправы.

Между тем Виктор с 6 тысячами человек защищал их от Витгенштейна. Но при первых лучах следующего дня, когда они увидели, что маршал готовится к сражению, когда они услышали грохотавшие над их головами пушки Витгенштейна, в то время, как пушки Чичагова гремели на другом берегу реки, они сразу все поднялись, сбежали,вниз и снова толпой начали осаждать мосты.

Их ужас имел основание: наступил последний день для многих из этих несчастных. Витгенштейн и Платов с 40 тысячами русских из восточной и северной армий атаковали высоты левого берега, защищаемые Виктором, у которого осталось только 6 тысяч человек. В то же время на правом берегу Чичагов с 27 тысячами русских из южной армии вышел из Стахова против Удино, Нея и Домбровского. У последнего в строю насчитывалось едва 8 тысяч человек, которых поддерживал «священный эскадрон», вместе со Старой и Молодой гвардиями, заключавшими в себе 8 тысяч штыков и 900 сабель.

Обе русские армии хотели захватить сразу оба конца мостов и все, что не смогло выбраться, за зембинское болото. Здесь более 60 тысяч человек, хорошо одетых, хорошо питавшихся и вполне вооруженных, нападали на 18 тысяч полуголодных, умиравших с голода людей, раз-

Стр. 316

деленных рекою, окруженных болотом, наконец, стесненные более чем пятьюдесятью тысячами отсталых, больных или раненых и огромным багажом. За последние два дня холода и бедствия были такие жестокие, что Старая гвардия потеряла треть солдат, а Молодая — половину.

Это, как и несчастье с дивизией Партуно[xii], объясняют ужасное уменьшение корпуса Виктора; однако этот маршал задерживал Витгенштейна весь день 28 ноября. Чичагов был разбит. Маршала Нея и его 8 тысяч французов, швейцарцев и поляков было достаточно против 27 тысяч русских!

Атака адмирала была медленной и Слабой. Его пушки расчистили дорогу, но он не решился последовать за своими ядрами и войти в проход, сделанный ими в наших рядах. Однако перед его правым флангом привисленский легион поддался под напором сильной колонны. Тогда были ранены Удино, Домбровский и Альберт; вскоре та же участь постигла Клапареда и Косиковского. Началась тревога. Появился Ней; он послал через лес на фланг этой русской колонны Думерка с кавалерией, который набросился на нее, взял 2 тысячи человек, изрубил остальных и этой яростной атакой решил исход сражения, которое сначала велось вяло.

Чичагов, разбитый Неем, был отброшен к Стахову. Большинство генералов 2-го корпуса было ранено, потому что чем меньше у них было войска, тем больше они сами должны были платиться жизнью и целостью. Приходилось видеть, как многие офицеры брали оружие и. занимали место своих раненых солдат.

Среди потерь этого дня была особенно заметна потеря молодого Ноайля, адъютанта Бертье. Это был один из тех достойных, но слишком пылких офицеров, которые не щадят себя.

Во время этого сражения Напрде,он, во главе своей гвардии, оставался в резерве в Брилях, охраняя доступ к мостам, между двумя сражениями, но ближе к схватке Виктора. Виктор, атакованный на очень опасной позиции и силой, вчетверо больше его сил, неохотно уступал

Стр. 317

поле. Его армейский корпус, изуродованный взятием Партуно, правым своим флангом упирался в реку. Батарея императора, стоявшая на другом берегу, поддерживала его. С фронта его защищал овраг, левый фланг его оставался на воздухе, без опоры и как бы затерялся в возвышенной равнине Студянки.

Первая атака Витгенштейна была произведена только в десять часов утра 28 ноября со стороны Борисовской дороги и вдоль Березины, по которой он пробовал подняться до переправы; но правое французское крыло остановило его и надолго удержало вдали от мостов. Тогда Витгенштейн, развернув силы, ударил на весь фронт Виктора, но без успеха. Одна из его боевых колонн хотела перейти овраг, но была настигнута и уничтожена.

Наконец, к середине дня Витгенштейн заметил свое превосходство; он обошел левое крыло французов. Тогда все было бы потеряно, если бы не напряжение Фурнье и не самоотверженность Латур-Мобура. Этот генерал переходил со своей кавалерией по мостам. Он заметил опасность и тотчас же вернулся назад. Со своей стороны, Фурнье во главе двух полков гёссенцев и баварцев бросился в атаку[xiii]; правое русское крыло, уже торжествовавшее победу, остановилось; оно нападало — он заставил его защищаться, и три раза неприятельские ряды были прорваны тремя кровопролитными схватками.

Ночь наступила раньше, чем 40 тысяч русских Витгенштейна смогли разбить 6 тысяч солдат Виктора! Этот маршал остался хозяином студянских высот, защитив к тому же от русских штыков мосты, но не имел сил скрыть их от артиллерии русского левого крыла.

В течение всего этого дня положение 9-го корпуса было тем более критическим, что единственным путем к отступлению для него являлся один непрочный и узкий мост; да еще надсибыло постоянно беспокоиться, как бы проход к нему не заградили обоз и отставшие. По мере того, как разгоралась битва, ужас этих несчастных еще больше увеличивал беспорядок в их рядах. Сначала нагнал на них ужас первый шум серьёзной схватки, а затем

Стр. 318

батареи левого крыла русских, ядра которых падали в их беспорядочную толпу.

Все уже бросались друг на друга, и эта огромная толпа, собравшаяся на берегу, перемешавшаяся с лошадьми и повозками, представляла невероятное нагромождение. Около полудня в середину этого хаоса упали первые неприятельские ядра: они были сигналом к общему отчаянию!

В это время, как при всех необычайных обстоятельствах, сердца открываются нараспашку, и мы были свидетелями бесчестных деяний, как и благородных поступков! Смотря по своему характеру, одни", решительные и взбешенные, прочищали себе эту ужасную дорогу с саблей в руке. Многие прокладывали для своих повозок еще более мрачный путь; они безжалостно гнали их сквозь эту толпу несчастных, которых они давили. В своей отвратительной жадности они жертвовали своими товарищами по несчастью, чтобы только спасти свой обоз. Другие, охваченные ужасом, плакали, умоляли и падали мертвыми, так как страх истощил их силы. Чаще всего это были больные или раненые, в отчаянии садившиеся на землю и устремлявшие глаза на снег, который вскоре должен был стать их могилой!

Многие их тех, которые первыми в этой массе отчаявшихся бросились на мост, не видя его, хотели пробраться по брусьям; но большинство из них было столкнуто в реку. Среди льдин видны были женщины с детьми на руках, которых они, утопая, протягивали вверх; уже захлестнутые водой, они продолжали еще окоченевшими руками держать детей надо льдом!

Среди этого ужасного беспорядка мост для артиллерии подался и провалился! Напрасно старалась отступить назад колонна, вступившая на этот узкий мост: волны шедших сзади людей, не зная об этом несчастии и не слыша криков передних, толкали их вперед и сбрасывали в бездну, в которую, в свою очередь, летели и сами.

Тогда все направились к другому мосту. Масса громадных ящиков, тяжелых повозок и артиллерийских орудий

Стр. 319

стекалась туда со всех сторон. Направляемые своими возницами, быстро катясь по крутому и неровному спуску, среди массы народа, они сметали несчастных, неожиданно попавших среди них; потом, сталкиваясь друг с другом, большинство их них круто перевертывались и своим падением давили окружавших их. Тогда целые ряды потерявшихся людей, наткнувшись на это препятствие, падали на них и были раздавлены массой других несчастных, которые беспрерывно все прибывали и прибывали!

Таким образом, эти волны несчастных перекатывались друг через друга; слышались только крики боли и бешенства! В этой ужасной свалке опрокинутые и задыхавшиеся люди бились под ногами своих товарищей, за которых они хватались ногтями и зубами. А те безжалостно отталкивали их, как врагов.

Среди них жены и матери напрасно раздирающим голосом звали своих мужей и детей, которых в одно мгновение они безвозвратно потеряли; они протягивали к ним руки, они умоляли раздвинуться, чтобы можно было пробраться к ним; но отовсюду подхваченные толпою, раздавленные этой человеческой волной, они падали, и их даже не замечали. Среди этого ужасного шума бешеной метели, пушек, завывания бури, стонов, эта беспорядочная толпа не слышала плача поглощаемых ею жертв!

Наиболее счастливые перешли через мост, но по телам раненых, женщин, опрокинутых детей, которых они давили ногами. Прибыв, наконец, к узкому выходу, они считали себя спасенными; но каждую минуту какая-нибудь павшая лошадь, сломанная или сдвинутая доска останавливала всех.

По выходе с моста, на другом берегу, было болото, в котором завязло много лошадей и повозок, что снова затрудняло и замедляло движение. Тогда, в этой колонне отчаявшихся, столпившихся на единственной тропинке спасения, поднялась адская борьба, в которой наиболее слабые и находившиеся в худшем положении были сброшены в реку более сильными. Последние, не поворачивая головы, увлекаемые инстинктом самосохранения,

Стр. 320

бешено неслись к своей цели, не обращая никакого внимания на крики гнева и отчаяния своих товарищей или начальников!

Но, с другой стороны, сколько благородной самоотверженности! И почему нет места и времени описать ее? Здесь пришлось видеть, как солдаты и даже офицеры впряглись в сани, чтобы увезти с этого злополучного берега своих больных или раненых товарищей! Вдали от толпы стояло несколько солдат: они стерегли своих умирающих офицеров, которые были поручены их попечению; те напрасно умоляли их позаботится о собственном спасении; они отказывались и предпочитали смерть или плен, но не покидали своих начальников!

Выше первой переправы, в то время, когда молодой Лористон бросился в реку, чтобы скорее выполнить приказание своего государя, утлая лодочка, в которой сидела мать с двумя детьми, исчезла подо льдом. Один артиллерист, мужественно, как и другие, прокладывавший себе путь на мосту, заметил это; тотчас же, забыв о самом себе, он прыгнул в воду, и ему в конце концов удалось спасти одну из этих жертв. Он вытащил младшего из троих детей; несчастный отчаянно звал свою мать, и все слышали, как бравый канонир, неся его на руках, уговаривал его не плакать: ведь он спасен не для того, чтобы бросить его на берегу, у него ни в чем не будет недостатка, он заменит ему отца и семью!

В ночь с 28 на 29 ноября беспорядок этот еще увеличился. Мрак не скрывал от русских пушек их жертв. Вся эта темная масса людей, лошадей и повозок на покрывавшем все течение реки снегу и крики, несущиеся из нее, помогали неприятельским артиллеристам направлять свои выстрелы.

К десяти часам вечера, когда начал свое отступление Виктор и когда появились его дивизии и открыли себе ужасный проход среди этих несчастных, которых они до сих пор защищали, общее отчаяние достигло крайнего предела. Однако так как арьергард еще оставался в Студянке, то большинство, окоченев от холода или за-

Стр. 321

ботясь о своих вещах, отказалось воспользоваться этой последней ночью, чтобы перейти на противоположный берег. Напрасно жгли повозки, чтобы оторвать от них этих несчастных. Только рассвет смог снова, и уже слишком поздно, привести их к мосту, который они снова начали осаждать. Было полчаса девятого утра, когда, наконец, Эбле, видя приближение русских, зажег его.

Бедствие достигло крайних пределов. Масса повозок, три пушки, несколько тысяч мужчин, женщин и детей были покинуты на неприятельском берегу. Видно было, как они в отчаянии толпами бродили по берегу. Одни бросались вплавь, другие отваживались перейти реку по плывшим льдинам; некоторые, очертя голову, бросились на горевший мост, который обрушился под ними: они, сгорев и замерзнув водно и то же время, погибли от двух противоположных мук! Вскоре видно было, как тела то одних, то других всплывали и бились вместе со льдинами о сваи; оставшиеся ожидали русских. Витгенштейн появился на холмах только час спустя после ухода Эбле и, не одержав победы, пожинал плоды ее. В то время, как происходила эта катастрофа, остатки Великой армии образовали на противоположном берегу бесформенную массу, которая нестройно развертывалась, направляясь к Зембину. Вся эта местность представляет огромную лесистую равнину — скорее, болото между множеством холмов. Армия прошла его по трем мостам в триста сажен длиною, прошла с удивлением, смешанным со страхом и радостью.

Эти великолепные мосты, построенные из смолистых сосен, находились в нескольких местах от переправы. Чаплиц в течение нескольких дней занимал их. Валежник и масса сучьев, горючего и сухого уже материала, были навалены у них сначала, как будто указывая ему, что надо сделать с мостами. Достаточно было огня из трубки одного из его казаков, чтобы сжечь эти мосты. Тогда все наши старания и переправа через Березину оказались бы бесполезными. Очутившись между этими болотами и рекой, в узком пространстве, без продовольствия, без крова,

Стр. 322

среди невыносимой метели, Великая армия и ее император принуждены были бы сдаться без сражения!

В этом отчаянном положении, когда вся Франция, казалось, будет взята в плен Россией, когда все было против нас и за русских, последние действовали только наполовину. Кутузов подошел к Днепру, в Копысе, только в тот день, когда Наполеон достиг Березины; Витгенштейн допустил задержать себя столько времени, сколько требовалось; Чичагов был разбит, и из 80 тысяч человек Наполеону удалось спасти 60 тысяч[xiv].

Он оставался до последнего момента на этих печальных берегах, около развалин Брилей, без крова, во главе своей гвардии, треть которой была уничтожена перенесенными страданиями. Днем она бралась за оружие и строилась в боевой порядок; ночью она располагалась в каре на бивуаках, вокруг своего вождя, и все время старые гренадеры поддерживали огонь. Они сидели на своих ранцах, упершись локтями на колена и положив голову на руки, и спали, скорчившись, чтобы таким образом лучше согреться и менее чувствовать пустоту желудков..

В течение этих трех дней и трех ночей Наполеон находился среди них, взглядом и мыслью блуждая сразу в трех направлениях: поддерживал своими приказами и своим присутствием 2-й корпус, помогал 9-му корпусу и переправе его артиллерии и способствовал стараниям Эбле спасти все, что только было возможно. Наконец, он сам повел остатки армии к Зембину, куда раньше него направился принц Евгений.

Тем временем император приказал своим маршалам, оставшимся без солдат, занять позиции по этой дороге, как будто под их началом были еще целые армии. Один из них с горечью указал на это: он начал подробно докладывать о своих потерях; но Наполеон, решивший отвергать все доклады из боязни, как бы они не превратились в жалобы, быстро прервал его следующими словами:

— Почему вы хотите лишить меня спокойствия?

Так как этот маршал продолжал свой доклад, он зажал ему рот, повторяя с оттенком упрека:

Стр. 323

— Я вас спрашиваю, сударь, зачем вы хотите лишить меня спокойствия?

Эти слова объясняют, какого положения он решил держаться и чего он требовал от других.

В эти несчастные дни каждая остановка была отмечена вокруг него массой умерших. Вот шестидесятилетний генерал сидит на покрытом снегом древесном стволе и, как только начался день, с невозмутимым весельем занимается своим туалетом: среди метели он заботливо причесывается, презирая все окружающие его бедствия и сорвавшуюся со степей стихию.

Около него продолжают толковать ученые армейские офицеры. В нашем веке, когда некоторые открытия готовы все объяснить, эти офицеры, среди острых мучений, причиняемых северным ветром, ищут причину его постоянного направления. Некоторые другие офицеры с любопытством замечают, что каждая снежинка, покрывающая их платье, имеет правильную шестиугольную форму. Появление ложного солнца снова служит предметом их наблюдений и часто отвлекает от страданий.

Двадцать девятого ноября император покинул берег Березины, гоня перед собой беспорядочную массу людей; он шел с 9-м корпусом, уже пришедшим в расстройство. Старая гвардия, 2-й и 9-й корпус и дивизия Домбровского составляли вместе 14 тысяч человек; за исключением приблизительно 6 тысяч, остальные не могли уже составить ни дивизии, ни бригады, ни полка.

Ночь, холод, голод, гибель массы офицеров, потеря; обоза, оставленного на том берегу реки, пример множества бежавших, и что отвратительнее всего, массы раненых, которых бросили на обоих берегах и которые в отчаянии катались по окровавленному снегу, — все, наконец, дезорганизовало их: они затерялись в беспорядочной массе, прибывшей из Москвы.

Это были все еще 60 тысяч человек, но без внутреннего единства. Все шли вперемешку — кавалерия, пехота, артиллерия, французы, немцы; не было больше ни крыльев, ни центра. Артиллерия и повозки двигались сквозь

Стр. 324

эту нестройную толпу с единственным только предписанием — двигаться вперед насколько возможно.

На этой дороге, то узкой, то гористой, все сжимались в узких проходах, чтобы потом рассеяться повсюду, где надеялись найти убежище или какие-либо припасы. Таким образом, Наполеон прибыл в Камень; здесь он ночевал с пленными предыдущего дня, которых поместили отдельным лагерем. Эти несчастные, питаясь даже трупами своих мертвецов, почти все погибли от холода.

Тридцатого ноября он был в Плёщеницах. Раненый маршал Удино удалился туда еще накануне вместе с сорока офицерами и солдатами. Здесь он считал себя а безопасности, как вдруг русский Ланской, со ста пятьюдесятью гусарами, четырьмястами казаками и двумя пушками проник в это местечко и занял все улицы.

Слабый эскадрон Удино был рассеян. Маршал был вынужден защищаться в деревянном домике; но он делал это так решительно и так счастливо, что удивленный неприятель испугался, вышел из местечка и расположился на холме, откуда атаковал их только пушками. К несчастью, Удино снова был ранен осколком дерева.

Наконец, показались два батальона вестфальцев, предшествовавшие императору, и освободили его, но эти немцы и эскадрон Удино, сначала не узнав друг друга, долго с неуверенностью и тревогой смотрели друг на друга.

Утром 3 декабря Наполеон прибыл в Молодечно. Это был последний пункт, где Чичагов мог упредить его. Здесь нашлись кое-какие припасы, обильный фураж; день был прекрасный, солнце сверкало, холод был сносный. Наконец, сюда сразу прибыли все курьеры, которых давно уже не было. Поляков тотчас же отправили в Варшаву через Олиту, а пешую кавалерию через Меречь на Неман; остальные должны были идти по большой дороге, на которую только что вышли.

До сих пор Наполеон, кажется, не соглашался на предложение оставить армию. Но в середине этого дня он вдруг объявил Дарю и Дюроку о своем решении немедленно отправиться во Францию.

Стр. 325

Дарю не видел в этом необходимости. Он заметил, что сообщение снова восстановлено, и большие опасности пройдены; что при каждом дальнейшем шаге отступления будут встречаться посланные ему из Парижа и Германии вспомогательные отряды. Но император возразил, что он не чувствует себя достаточно сильным, чтобы оставить между собой и Францией Пруссию. Зачем надо ему оставаться во главе бегства? Чтобы руководить им, достаточно Мюрата и Евгения, а чтобы прикрывать его — Нея.

Наполеон говорил, что ему обязательно надо вернуться во Францию, чтобы успокоить ее, вооружить и оттуда удерживать всех немцев в повиновении, наконец, чтобы вернуться с новыми и достаточными силами на помощь Великой армии. Но прежде чем достигнуть этой цели, ведь ему одному надо пройти четыреста лье по землям союзников. И чтобы сделать это, не подвергаясь опасности, надо, чтобы его решение было неожиданным, чтобы о его поездке не знали, чтобы не достигло еще известие об его позорном отступлении; ему надо предупредить это известие, предупредить впечатление, которое оно может произвести, предупредить все предположения, которые могут явиться результатом его. Следовательно, он не может терять времени, момент отъезда наступил!

Император только колебался, кого оставить начальствовать армией. Он колебался между Мюратом и Евгением. Ему нравились ум и преданность последнего. Но у Мюрата было больше блеска, а теперь надо было внушить к себе уважение. Евгений останется с этим монархом; его возраст, его низший чин будут отвечать за его покорность, а его характер — за его усердие. Он подаст пример другим маршалам.

Наконец, с ними останется еще Бертье, этот придворный, привыкший ко всем приказаниям и милостям! императора. Следовательно, ничего не надо изменять ни в форме, ни в организации, и такое положение, указывая на скорое его возвращение, в то же время удержит повиновении наиболее нетерпеливых из своих и в спасительном страхе наиболее рьяных из его врагов.

Стр. 326

Таковы были соображения Наполеона. Коленкур тотчас же получил приказ втайне подготовить его отъезд. Местом отъезда была назначена Сморгонь, а временем — ночь с 5 на 6 декабря.

Хотя Дарю не должен был сопровождать Наполеона и на него возлагалась тяжелая обязанность управления армией, он выслушал постановление молча, так как ничего не мог возразить против таких сильных доводов; но не так поступил Бертье. Этот слабый старик, шестнадцать лет не покидавший Наполеона, возмутился при мысли о такой разлуке.

Тут последовала очень тяжелая сцена. Император возмутился его упрямством. Разгневанный, он стал упрекать его благодеяниями, которыми он его осыпал. Армия, говорил он ему, нуждается в репутации, которую он доставил ему и которая является только отблеском его репутации. Наконец, он дал ему двадцать четыре часа для решения; после этого, если Бертье будет настаивать, он может ехать в свое поместье, где и должен остаться; ему запрещено будет являться в Париж и на глаза императору. На другой день, 4 декабря, Бертье, сославшись в оправдание своего противоречия на возраст и растерянное здоровье, грустно покорился.

Но в то самое время, когда Наполеон решал свой отъезд, начались ужасные холода, как будто русское небо, видя, что он ускользает от него, удвоило свою суровость, чтобы сломить и уничтожить его! При двадцатиградусном морозе мы достигли 4 декабря Беницы.

В Молодечно император оставил графа Лобо и несколько сот человек своей Старой гвардии. Именно здесь соединяется зембинская дорога с большой дорогой из Минска в Вильно. Надо было сохранить этот узел до прибытия Виктора, который будет, в свою очередь, защищать его до прибытия Нея; этому-то маршалу и 2-му корпусу под командой Мезона снова был поручен арьергард.

Вечером 29 ноября, в тот день, когда Наполеон покинул берега Березины, Ней со 2-м и 3-м корпусами, уменьшившимися до 3-тысяч человек, перешел реку по

Стр. 327

длинным мостам, ведущим к Зембину, остановив у них Мезона и несколько сот человек, чтобы разрушить их и сжечь.

Чичагов атаковал поздно, но оживленно, и не только ружейным огнем, но и в штыки, но он был отбит. В то же время Мезон велел обложить мосты тем хворостом, которым Чаплиц несколько дней тому назад не сумел воспользоваться. Как только все было готово и неприятель, совершенно утомленный битвой, расположился около костров, он быстро прошел по лощине и зажег мосты. Вскоре длинные мосты погрузились, обгорев, в болото, которое мороз еще недостаточно сковал.

Это болото остановило неприятеля и заставило его вернуться. Таким образом, следующий день отступления Нея и Мезона прошел спокойно. Но через день, 1 декабря, когда они были вблизи Плещениц, то увидели приближавшуюся неприятельскую кавалерию, начавшую наседать на правый фланг Думерка и его кирасир. В одно мгновение они были окружены и атакованы со всех сторон.

В это время Мезон увидел деревню, через которую он должен был отступить; она была полна отставших. Он послал крикнуть им, чтобы они немедленно бежали; но эти несчастные, голодные, ничего не слыша и не видя, отказались оставить начатый обед, и скоро Мезон был оттеснен на них в Плещеницы. Только тогда, при виде неприятеля и звуке снарядов, эти несчастные сразу заволновались; они со всех ног устремились на главную улицу и заполнили ее.

Мезон и его отряд сразу как бы затерялись среди этой обезумевшей толпы, которая наседала на них и не давала даже возможности пользоваться оружием. Генералу не оставалось другого выхода, как приказать своим солдатам сплотиться и стоять на месте, дожидаясь, когда пройдет эта волна. Тогда неприятельская кавалерия настигла эту толпу и врезалась в нее: она могла пробраться сквозь нее, только прибегнув к оружиию.

Наконец, когда рассеялась; толпа, перед русскими

Стр. 328

оказался Мезон со своими солдатами в боевом порядке. Но, убегая, эта толпа в своем бегстве увлекла несколько наших солдат. Мезон, стоя на открытом месте с 700-800 солдатами перед тысячами неприятелей, потерял всякую надежду на спасение: он уже старался только добраться до леса, чтобы там подороже продать свою жизнь, как вдруг он увидел внезапно появившихся 1800 поляков, совершенно свежий отряд, который встретил Ней и послал ему на помощь. Это подкрепление остановило врага и обеспечило отступление до Молодечно.

Четвертого декабря, около четырех часов вечера, Ней и Мезон увидели это местечко, откуда в это же утро выступил Наполеон. Чаплиц следовал за ним. У Нея осталось только 600 человек. Слабость этого арьергарда, наступление ночи и вид пристанища увеличили пыл русского генерала: его атака была упорна. Ней и Мезон хорошо сознавали, что они умрут от холода на большой дороге, если дадут оттеснить себя за эту стоянку, и потому предпочитали погибнуть, защищаясь.

Они остановились у входа в местечко и, так как лошади их артиллерии готовы были пасть, они уже не думали более о спасении пушек, но захотели в последний раз поразить из них неприятеля; поэтому они установили в батарею все, что у них осталось, и открыли страшный огонь. Атаковавшая колонна Чаплица была расстроена; она остановилась. Но этот генерал, пользуясь превосходством своих сил, отправил часть войска к другому входу; и первые его ряды уже вошли в пределы Молодечно, когда здесь вдруг здесь встретили другого врага.

Судьбе угодно было, чтобы Виктор, приблизительно с четырьмя тысячами человек, остатками 9-го корпуса, занимал еще это местечко. Ожесточение было ужасное: несколько раз то одни, то другие завладевали первыми домами. С обеих сторон менее сражались за славу, чем за то, чтобы сохранить или отнять у неприятеля убежище от убийственного холода. Русские отказались от этого только в одиннадцать часов вечера и полузамерзая, пошли искать другого пристанища в окрестных деревнях.

Стр. 329

Ней и Мезон думали, что на следующий день, 5 декабря, Виктор заменит их в арьергарде; но они увидели, что этот маршал, следуя предписаниям, ушел и что они остались в Молодечно одни с 600 солдатами; все остальные бежали. Их солдат, которых до самого последнего момента не могли победить русские, победила суровость климата; оружие валилось у них из рук, и они сами падали в нескольких шагах от него!

Мезон, в котором огромная сила духа сочеталась в надлежащей пропорции с большой физической силой, ничуть не удивлялся: он продолжать отступать до Беницы, подбирая на каждом шагу постоянно бежавших у него людей, но еще несколькими штыками отмечая арьергард. Большего не нужно было, потому что русские, сами замерзавшие и принужденные с наступлением ночи рассыпаться по соседним жилищам, осмеливались выходить из них только днем. Только днем они снова начинали преследовать нас, но не атаковать, потому что холод не позволял остановиться и приготовляться к нападению или к защите.

Между тем Ней, удивленный уходом Виктора, догнал его и пробовал остановить; но последний, имевший приказ отступать, отказался остановиться. Тогда Ней попросил у него войска, предлагая заменить его в командовании; но Виктор не хотел ни уступить своих солдат, ни занять без приказания арьергард. Говорят, в этом споре Ней, разгорячившись, был несдержан в выражениях, но не поколебал хладнокровия Виктора. Наконец, пришел приказ от императора: Виктору было поручено прикрывать отступление, а Ней отозван в Сморгонь.

Наполеон явился туда с толпою умирающих, мучимых отчаянием, но не выказывая никакого волнения при виде страданий этих несчастных, которые, со своей стороны, не выказывали никакого ропота. Действительно, возмущение было невозможно: для этого надо было новое усилие, а все силы у солдат были израсходованы на борьбу с голодом, холодом и усталостью; к тому же надо было сойтись, согласиться, сговориться, а голод и страдания.

Стр. 330

разделяли и изолировали каждого, сосредоточив все силы каждого отдельного человека на самом себе. Не желая истощать себя вызовами, Даже жалобами, они шли молча, сохраняя все свои силы против враждебной природы; всякая другая мысль изгонялась походом, вечными страданиями, Физические нужды поглощали все душевные силы; таким образом, они жили машинально, своими чувствами, поддерживаясь еще воспоминаниями, вынесенными из лучших времен, впечатлениями, честью, любовью к славе, возбужденной двадцатью годами побед!

К тому же остался целым и почитаем авторитет начальников, потому что он всегда был "отеческим и потому что опасности, победы, несчастия всегда были общими. Это было несчастное семейство, в котором, может быть, больше всех жаловаться должен был глава. Таким образом, император и Великая армия хранили друг перед другом грустное, но благородное молчание: они были слишком горды, чтобы жаловаться, и в то же время слишком опытны, чтобы не сознавать бесполезность жалоб.

Наполеон, быстро вошел в свою последнюю императорскую квартиру; он закончил здесь свои последние распоряжения и двадцать девятый и последний бюллетень своей умирающей армии[xv]. В его внутренних покоях были приняты предосторожности, чтобы до завтрашнего дня не было известно ничего, что там происходит.

Но предчувствие последнего несчаетия охватило его офицеров: все хотели последовать за ним. Они страстно хотели снова увидеть Францию, снова очутиться в кругу своих семей и бежать от этого ужасного климата; но никто не осмеливался высказать этого желания: их удерживали долг и честь.

Пока они делали вид, что предаются отдыху, от которого они были все далеки, наступила ночь, и подошел момент, который назначил император для сообщений начальникам армии о своем решении. Были вызваны все маршалы. По мере того как они входили, он каждого из них уводил отдельно и сначала располагал в свою пользу то своими рассуждениями, то выражением доверия.

Стр. 331

Так, увидав Даву, он пошел навстречу ему и спросил, почему его более не видно, не покинул ли он его? А когда Даву ответил на это, что ему казалось, что император им недоволен, он мягко открылся ему, выслушал ответ Даву, сообщил даже, какой путь он собирается избрать и принял во внимание его советы по этому поводу.

Он был ласков со всеми; собрав всех за своим столом, он хвалил их за прекрасные действия в эту войну. О себе, о своем предприятии он только сказал:

— Если бы я родился на троне, если бы я был один из Бурбонов, мне тогда легко было бы совсем не делать ошибок!

Когда обед был кончен, он велел принцу Евгению прочитать свой двадцать девятый бюллетень, после чего громко объявил то, что он уже сообщил каждому из них; он сказал, что в эту самую ночь он уезжает с Дюроком, Коленкуром и Лобо в Париж[xvi]; что его присутствие там необходимо для Франции, как и для остатков его несчастной армии. Только оттуда он сможет удержать австрийцев и пруссаков. Несомненно, эти народы подумают еще, объявить ли ему войну, когда он встретит их во главе французской нации и новой армии в 1200 тысяч человек!

Он сказал еще, что сначала посылает Нея в Вильно, чтобы все реорганизовать там; что ему поможет Рапп, а потом отправится в Данциг; Лористона в Варшаву; Нарбонна — в Берлин; что его хозяйство останется при армии, что надо будет подраться у Вильно и задержать там неприятеля; что армия там найдет Луазона, де Вреде, подкрепления продукты и всевозможные боевые припасы; что потом она займет зимние квартиры под Неманом; что он надеется, что русские не перейдут Вислу до его возвращения.

— Я оставляю, — добавил он, наконец, — командование армией Мюрату. Надеюсь, что вы будете повиноваться ему, как мне, и что среди вас будет царить полнейшее согласие!

Было десять часов вечера; он поднялся и, сердечно пожимая руки, поцеловал всех и уехал!



[i] Наполеон располагал к этому моменту, по одним данным, 30,7 тысяч боеспособных людей (Ж. Шамбре), по другим - 40,7 тысячи. Кроме того, с войсками двигались 35-40 тысяч «некомбатантов» — безоружных, отставших и больных людей, которые всячески мешали армии, тормозя ее продвижение. (Chambray J. Histoire de Pexpedition de Rissie. Paris, 1825. V.3.P.52).

[ii] 17-я польская дивизия генерала Домбровского из 5-го пехотного корпуса Понятовского вела ожесточенный десятичасовой бой против трех дивизий армии Чичагова. Поляки храбро сражались, но сопротивление было безнадежно. Домбровский вынужден был отступить, утратив тем самым контроль над важнейшей переправой через Березину.

[iii] 11 (23) ноября 1812 г. в стычке на равнине у Лошницы между войсками Удино и частью армии Чичагова французам удалось одержать победу. Удино ворвался в Борисов (город был взят вторично), захватил большое количество русских запасов, тысячу пленных. В плен чуть было не попал сам Чичагов. Адмирал поспешно ретировался на правый берег Березины, успев при этом сжечь за собой мост.

[iv] Имеется в виду 6-я легкая кавалерийская бригада Корбино (20-й конноегерский полк, 8-уланский (польский) полк. Входила в состав 2-го Пехотного корпуса Удино.

[v] В ту же ночь трое из этих евреев бежали из Борисова (на что Наполеон и рассчитывал) и сообщили Чичагову о том, что французские войска собираются переправиться через Березину возле Ухолод. Это были Мовша Энгельгардт, Лейба Бенинсон и «третий, не оставивший в летописях своего имени». (Военский К. А. Наполеон и борисовские евреи в 1812 г. Исторические очерки и статьи, относящиеся к 1812 г. СПб. 1912, с. 195). После изгнания Наполеона Чичагов приказал всех троих вышеупомянутых евреев повесить как изменников, что тут же и было сделано.

[vi] Переправа у Студенки находилась на 14 км выше Борисова. Ширина Березины достигала 107 м, глубина – З м. (см. Цезарь Ложье. Дневник офицера Великой армии. М., 1912, с. 319), Река недавно замерзла, но началась сильная оттепель, лед растаял, из-за ледохода трудно было наводить переправу.

[vii] Наполеону необходимо было торопиться: от Ухолод в любой момент мог придти Чичагов, приближались войска Кутузова и Витгенштейна.

[viii] Sic! Смыты льдинами! — прим. Константина Дегтярева.

[ix] Переправа через Березину является одним из выдающихся подвигов французских инженерных войск. Работая на пронизывающем холодном ветру, по шею в ледяной воде в течение нескольких часов, французские понтонеры сделали невозможное - навели мост через Березину! При этом почти все понтонеры погибли — замерзли насмерть в ледяной воде Березины или скончались впоследствии от переохлаждения, обморожений и т. д.

Вот как характеризует действия французских саперов на Березине Дэвид Чандлер: «Действия французских инженерных частей достойны высших похвал: их преданность своему делу, стойкость и героизм были важнейшими факторами в спасении остатка французской армии. Но только сорока саперам было суждено выжить в этой кампании, а сам генерал Эбле погибнет уже через несколько недель. Более чем кто-либо другой, генерал Эбле может быть назван подлинным героем Березины. (Чандлер Д. ук. соч., с. 513).

(В данном случае восхищение комментатора французской армией превосходит меру приличия и здравого смысла. Из текста Чандлера (который, кстати, обыкновенно не трудится ссылаться на источники) отнюдь не следует, что понтонеры умерли в результате упомянутой работы, а другой источник автор комментария привести не потрудился. Находясь по горло в ледяной воде, обычный человек умирает минут через десять-тридцать, но никак не через несколько часов. Итак, имеем восторженность Чандлера, умноженную на восторженность комментатора, в сухом остатке — лишь сам факт наведения переправы, ставшей возможной благодаря предусмотрительности генерала Эбле. О всем, что касается подвигов французов, Сегюр пишет восторженно-поэтически, следуя канонам тогдашней литературы. Понимать его буквально ни в коем случае следует. Он мог видеть одного или двух саперов, вынужденных ненадолго войти в воду для выполнения авральной работы; вполне возможно, что кто-то из них заболел и умер вследствие этого безусловно самоотверженного поступка. Но трактовать риторическое свидетельство Сегюра как рассказ о массовом героическом самопожертвовании нескольких сот человек нет никаких оснований, в том числе это не следует даже из самого текста. Большинство саперов, кончено же, погибли по той же причине, что и остальная армия, а вовсе не замерзли насмерть в Березине — прим. Константина Дегтярева)

[x] 6-я пехотная дивизия графа Леграна (29-й легкий, 19-й, 56-й, 128-й линейные, 3-й португальский полки) из 2-го Пехотного корпуса Удино. ,

[xi] 12-я пехотная дивизия генерала Партуно включала в себя временный (provisoire) и 44-й линейный полки, 125-й и 126-й линейные полки, 10-й и 29-й легкие полки из 9-го Пехотного корпуса Виктора.

[xii] Кстати, французский генерал Л. Партуно уже однажды сдавался в плен русским. В 1799 г. в сражении при Нови Партуно со своими солдатами был пленен русскими войсками, которыми командовал А. В. Суворов (Клаузевиц К. 1799 г., М.: 1938, стр. 286).

[xiii] Кавалерийская бригада Фурнье из корпуса Виктора, куда входили полки гусарский баденский, драгунский саксонский, принца Иоанна.

[xiv] Потери наполеоновской армии при Березине были огромными. Однако точные данные нам неизвестны, а имеющиеся в распоряжении историков источники приводят различные цифры. Д. Чандлер называет от 20 до 30 тысяч человек убитыми и ранеными, и 30 тысяч «некомбатантов» (нестроевых), погибших при переправе либо попавших в плен к русским и скончавшихся вскоре там от голода и холода. Потери французской артиллерии при Березине он оценивает в 25 пушек. Русские потери Чандлер оценивает в 10 тысяч убитыми и еще большее количество ранеными. (Чандлер Д. ук. соч., с. 516). По данным М. И. Богдановича, потери французов убитыми, утонувшими, пленными составили 20-25 тысяч строевых и примерно такое же количество нестроевых солдат. (Богданович М. И. ук. соч., т. 3, с. 285). Русская армия на Березине по официальным данным потеряла убитыми и ранеными 4 тысячи человек. Французы определяют русские потери в 10—14 тысяч человек.

[xv] В 29-м бюллетене Великой армии сообщалось о поражении французских войск, о распаде армии. Интересно, что заканчивался он следующей фразой: «Здоровье его величества никогда не было таким прекрасным». Бюллетень был в высшей степени продуманным: Наполеон не желал распространения во Франции излишне пессимистичных настроений, поэтому положение дел в России представлялось в сильно искаженном виде: вся ответственность за поражение армии была возложена на погоду. Причиной катастрофы в России назывались суровые русские морозы.

(То есть этот бюллетень, равно как и все прочие бюллетени Наполеона был чистой пропагандой, сохраняющей свое обаяние и по сей день — прим. Константина Дегтярева.)

[xvi] 23 ноября (5 декабря) 1812 г. в Сморгони в семь часов вечера Наполеон провел последнее совещание со своими маршалами. На нем присутствовали Бертье, Мюрат, Лефевр, Мортье, Бессьер, Даву, Ней и Богарне. Именно тогда Наполеон объявил, что решил оставить армию и вернуться в Париж. Император намеревался ехать с небольшой свитой — сопровождать его будут только Дюрок, Коленкур, Лобо, камердинер мамелюк Рустам и поляк-переводчик. Охрану Наполеона должен обеспечивать небольшой эскорт неаполитанской кавалерии. Наполеон со своими приближенными передвигался в трех экипажах — дормезе (хорошо обустроенной теплой карете, где можно было спать) и двух колясках. Сам император собирался ехать инкогнито, под видом первого секретаря Коленкура. Для всей армии отъезд Наполеона должен был оставаться секретом в течение нескольких дней. Официально сообщалось, что император уехал в Варшаву.

Оцифровка и вычитка -  Константин Дегтярев, 2004



Рейтинг@Mail.ru