Текст соответствует изданию:
 
Ф-П. де Сегюр «Поход в Россию. Записки адъютанта императора Наполеона I» 
Смоленск, «Русич», 2003

© «Русич» Разработка серии
© Тарасевич Б.А. Предисловие, примечания, приложение

© Васин Н., Пименова Э. Перевод

Оглавление

Филипп-Поль де Сегюр

Поход в Россию

Глава VII

КРАСНЫЙ. МАРШАЛА НЕЯ СЧИТАЮТ ПОГИБШИМ

Наполеон находился в Смоленске уже пять дней. Было известно, что Ней получил приказ явиться сюда как можно позднее, а Евгений — остаться на двое суток в Духовщине. Следовательно, незачем поджидать остальную итальянскую армию! Чем объяснить нашу бездеятельность, в то время как голод, холод, болезни и три неприятельские армии[i] идут на нас?

Пока мы устремились к сердцу русского великана, разве руки его не оставались свободными и протянутыми к Балтийскому и Черному морям? Неужели он их оставит в бездействии теперь, когда мы, далеко не поразив его насмерть, сами были поражены? Не настал ли тот роковой час, когда этот грозный великан раздавит нас в своих грозных объятиях? Можно ли считать их парализованными, если противопоставить им на юге австрийцев и на севере — пруссаков? А поляки и даже французы, смешавшиеся с этими опасными союзниками, перестали быть полезны!

Но, и не разбираясь глубоко в причинах охватившего всех беспокойства, разве императору не была известна радость русских, когда три месяца тому назад он так жестоко наткнулся на Смоленск, вместо того чтобы идти вправо, к Ельне, где он отрезал бы неприятеля от его столицы? Неужели теперь, когда война перешла в то самое место, русские, которые могут располагать большей свободой, чем мы, повторят нашу ошибку? Разве они останутся позади нас, когда могут опередить и отрезать нам путь к отступлению?

Стр. 250

Или Наполеон не хотел предположить, что нападение Кутузова будет более смелое, чем нападение французов? Разве условия все те же? Не приходило ли все на помощь русским при их отступлении, тогда как при нашем отступлении все против нас? Разве взятие в плен Ожеро и его бригады не было ясным доказательством этому? К чему было оставаться в этом сожженном, опустошенном Смоленске, а не захватить провиант и быстро выступать?

Несомненно, император думает, что, прожив в этом городе пять дней, он придаст бегству вид медленного и гордого отступления! Вот почему он приказал разрушить стенные башни Смоленска, так как не желал, как он сам говорил, чтобы эти стены задерживали его — как будто можно было еще раз вступить в этот город в то время, как неизвестно было, удается ли даже выйти из него!

Можно ли поверить, что он хотел предоставить время артиллеристам на перековку лошадей? Как будто возможно добиться какой-нибудь работы от людей, истощенных голодом и переходами, — от этих несчастных, которым недоставало целого дня, чтобы отыскать себе пищу и приготовить ее, у которых кузницы были заброшены или испорчены, которым не хватало материала для такой большой работы!

Но, может быть, император хотел дать возможность отойти вперед мешавшей ему толпе солдат, ставших бесполезными, восстановить порядок в лучшей части войска и реорганизовать армию? Как будто возможно было восстановить какой-нибудь порядок среди разбежавшихся людей и сплотить их, когда не было ни квартир, ни продовольствия; разве можно думать о реорганизации корпусов, которые расползлись по всем швам?

Таковы были вокруг Наполеона разговоры его офицеров или, вернее, тайные их мысли, так как преданность их еще поддерживалась еще целых два года, среди величайших несчастий и общего восстания всех народов!

Тем не менее император сделал одну попытку, которая была не совсем бесплодной: это был приказ всей ос-

Стр. 251

тавшейся кавалерии соединиться под властью одного начальника; но от 37 тысяч кавалеристов, бывших при переправе через Неман, оставалась всего лишь 1800 человек конных. Команду над ними Наполеон дал Латур-Мобуру. Никто не протестовал, по усталости или из уважения.

Что касается Латур-Мобура, то он принял эту честь и тяжелую обязанность без радости и без сожалений. Он был редкий человек: всегда готовый ко всему, спокойный и старательный, устойчивой нравственности, не старавшийся выдвинуться; простой и искренний во всех рапортах, он верил, что слава достигается делом, а не словами. Он продвигался вперед в том же порядке и так же размеренно среди полнейшего беспорядка, как всегда; тем не менее, и это делает честь его веку, он достигнул той же высоты, что и другие, и одновременно с ними.

Эта слабая реорганизация, раздача части провианта[ii], Уничтожение всего остального, отдых, представившийся императору и его гвардии, уничтожение части артиллерии и обоза и наконец множество разосланных приказов, — вот почти все результаты, которых мы добились за эту злосчастную остановку. Впрочем, на нашу долю выпали все предвиденные нами несчастия. Только на непродолжительное время удалось собрать в порядок несколько сот человек. Мины взрывали только некоторые части стен и послужили лишь к удалению из города тех оставшихся солдат, которых нельзя было заставить двинуться дальше.

Здесь были брошены окончательно павшие духом солдаты, женщины и несколько тысяч больных и раненых; и только тогда, когда уничтожение Ожеро около Ельни явно показалось нам, что Кутузов, преследовавший нас в свою очередь, не совсем занял большую дорогу; что из Вязьмы он через Ельню направляется прямо к Красному; когда, наконец, стало ясно, что нам придется пробивать себе дорогу сквозь русскую армию, только тогда, 14 ноября, Великая армия или, вернее, 30 тысяч строевых солдат тронулись в путь.

В Старой и Молодой гвардии в то время было только

Стр. 252

9 или 10 тысяч пехоты и 2 тысячи кавалерии; У Даву, в 1-м корпусе, 5 или 6 тысяч; у принца Евгения в итальянской армии - 5 тысяч; у Понятовского - 800 человек; у Жюно и вестфальцев — 700 человек; у Латур-Мобура, в оставшейся кавалерии — 1,5 тысячи. Можно было рассчитывать еще на 1 тысячу человек легкой кавалерии и 500 спешенных кавалеристов, которых удалось собрать.

Эта армия выходила из Москвы, насчитывая 100 тысяч строевых солдат; через двадцать пять дней она уменьшилась до 36 тысяч человек! Наша артиллерия уже потеряла 350 орудий, и тем не менее эти жалкие остатки были распределены между восемью корпусами, которые и без того были обременены 60 тысячами бродячих солдат безо всякого оружия и длинным обозом пушек и багажа.

Неизвестно, это ли нагромождение людей и экипажей или правдоподобнее, ошибочная самоуверенность заставила Наполеона назначить одновременный промежуток между выходом каждого генерала из города. Император, принц Евгений, Даву и Ней по очереди покинули Смоленск. Ней должен был выйти только 16 или 17 ноября. Ему отдан был приказ спилить цифры у покидаемых нами пушек, зарыть их в землю, уничтожить боевые припасы, заставить выступить вперед всех и взорвать стены города.

Между тем на расстоянии нескольких лье отсюда нас поджидал Кутузов, и эти разрозненные остатки корпусов должны были по очереди браться за оружие!

Четырнадцатого ноября, около пяти часов, императорская колонна выступила, наконец, из Смоленска. Шла она все еще твердым шагом, но была мрачна и уныла, как ночь, как эта безмолвная и бесцветная природа, среди которой она продвигалась.

Это молчание нарушалось только ударами, сыпавшимися на лошадей, да краткими и гневными криками при встрече с оврагами, по обледенелым склонам которых сваливались в темноте друг на друга люди, лошади, орудия. В этот первый день было сделано пять лье; чтобы пройти их, нашей гвардейской артиллерии потребовалось двадцать два часа невероятных усилий.

Стр. 253

Впрочем, эта первая колонна без значительных потерь людьми достигла Катыни, которую миновал Жюно со своими вестфальским корпусом, насчитывавшим всего 700 человек. Один из авангардов дошел до Красного. Раненые и нестроевые солдаты были уже далеко от Ляд. Катынь — в пяти лье от Смоленска; Красный — в пяти лье от Катыни; Ляды — в четырех лье от Красного. От Катыни до Красного, в двух лье справа от большой дороги, течет Днепр.

Около Катыни другая дорога из Ельни в Красный подходит близко к большой дороге. В тот же день по ней подошел к нам Кутузов: он покрыл ее всю девяноста тысячами человек. Он шел сбоку Наполеона, а по дорогам, ведшим от одной дороги к другой, он послал авангард, чтобы перерезать нам путь к отступлению.

В то же время Кутузов, во главе большей части своего войска, двинулся дальше и расположился позади авангарда, в центре русских сил, радуясь успеху своего маневра, который не удался бы при его медлительности, если бы не наша предусмотрительность. Это была борьба военных ошибок, в которой наши ошибки были важнее, и мы думали, что все погибнем. Расположившись таким образом, русский генерал, должно быть, думал, что французская армия, естественно, находится в его руках; но на деле мы спаслись. Кутузов изменил самому себе в ту минуту, когда следовало действовать: этот старик выполнил плохо и наполовину то, что гак умно задумал.

Пока все эти массы расположились вокруг Наполеона, он, спокойный, в жалком домике, единственно уцелевшем от деревни Катыни, казалось, или не знал, или презирал все эти передвижения людей, орудий, лошадей, окружавших его со всех сторон: по крайней мере, он не послал даже трем корпусам, оставшимся в Смоленске, приказания торопиться, а сам дождался утра, чтобы отправиться дальше.

Его колонна продвигалась вперед безо всякой предосторожности; перед ней шла толпа мародеров, спешивших дойти до Красного, как вдруг, в двух лье от города,

Стр. 254

показалась линия казаков, расположившихся от высот против левого фланга до большой дороги. Наши солдаты остановились в изумлении; они не ожидали ничего подобного и сначала подумали, что враждебная судьба провела по снегу между ними и Европой эту длинную, черную и неподвижную линию, словно гибельный предел их надеждам.

Некоторые, совершенно одурев от несчастий, ничего не чувствуя, устремив взоры к отчизне, машинально и упорно двигались в одном направлении, не слушая ничьих предостережений: они были готовы сдаться. Другие же сомкнули свои ряды; обе армии разглядывали друг друга. Но вскоре подошло несколько офицеров; они ввели кое-какой порядок среди этих людей, и семи или восьми выставленным стрелкам удалось пробить это грозное заграждение.

Французы с улыбкой смотрели на столь бесполезную и отважную демонстрацию, как вдруг с высот, находившихся слева, грянула неприятельская батарея. Ядра падали на дорогу; в это время с той же стороны, показались тридцать эскадронов: они направлялись на вестфальский корпус, командир которого, смутившись, не принял никаких мер к защите.

Только один раненый офицер, незнакомый этим немцам и случайно находившийся тут, голосом, полным негодования, принялся командовать. Они повиновались, как и их командир. При таком опасном положении исчезла разница в чинах. Появился истинно достойный человек, объединивший вокруг себя толпу, среди которой генерал был безмолвным начальником, покорно подчинившимся, признавшим превосходство этого офицера над собой. Когда опасность миновала, генерал этот подтвердил все вышесказанное и не искал случая, как это слишком часто бывает, отомстить ему.

Этот раненый офицер был Экзельман! В этом деле он был всем: генералом, офицером, солдатом, даже артиллеристом, так как, ухватившись за одно из брошенных орудий, он зарядил его, нацелил и еще раз пустил

Стр. 255

его в дело против неприятеля. Что до командира вестфальцев, то несчастное и преждевременное окончание похода, а также ужасное осложнение в ранах сразило его насмерть. Неприятель, видя, что голова этой колонны выступает в полном порядке, осмелился атаковать его лишь своими ядрами; к ним отнеслись с презрением и скоро оставили за собой. Когда же наступила очередь проходить гренадерам Старой гвардии, они тесно сомкнулись вокруг Наполеона, как подвижная крепость, гордые тем, что защищают его[iii]. Эту гордость выражала их походная музыка и известные слова: «Где лучше, как не в семье родной?» Но император, не пропускавший ничего, прервал ее воскликнув:

— Пойте лучше: «Постоим за спасение императора!»

Такие слова лучше выражали его беспокойные думы, а также всеобщее настроение.

Так как в то же время неприятельский огонь стал слишком назойливым, он велел заставить замолчать его и через два часа достиг Красного. Одного вида Себастиани и первых гренадеров, выступивших перед ним, было достаточно, чтобы выгнать оттуда неприятельскую пехоту. Наполеон вошел сюда с тревогой, не зная, с кем он там только что имел дело; его кавалерия была слишком слаба, чтобы ей он мог очистить путь вне большой дороги. Он оставил Мортье и молодую гвардию на расстоянии одного лье за собой, притянув, таким образом издалека слишком слабую руку своей армии, и решил дождаться ее.

Шествие колонны под огнем не было кровавым, но она не могла побеждать почву, как людей: дорога была гористая, всякая возвышенность задерживала орудия, которые не заклепывали, и обоз, который разграбили прежде, чем покинуть. Русские с высоты своих холмов видели состояние нашей армии, ее недостатки, ее дезорганизованность, ее самые расстроенные части — словом, все, что обычно скрывается с такой тщательностью.

Тем не менее, казалось, Милорадович с высоты своей позиции удовольствовался издевательством над про-

Стр. 256

ходившим императором и его Старой гвардией, наводившей так долго ужас на Европу. Он осмелился подобрать брошенные вещи лишь тогда, когда императорская колонна удалилась; но теперь он сделался смелее, сомкнул свои ряды и, спустившись со своих высот, прочно расположился со своим двадцатитысячным войском на большой дороге; этим маневром он отрезал от императора Евгения, Даву и Нея и закрывал перед этими тремя полководцами дорогу в Европу[iv].

В то время как он располагался таким образом, Евгений пытался собрать в Смоленске свои разбившиеся полки: он с трудом оторвал их от грабежа магазинов и смог созвать 8 тысяч человек лишь к 15 числу вечером. Он должен был обещать им достать продовольствие и указывал им на Литву, чтобы заставить их двинуться в путь.

Ночь остановила Богарне в трех лье за Смоленском; уже половина его солдат расстроила свои ряды. На следующий день он продолжал свой путь с теми, кого не уложили около бивуака холод ночи и смерть.

Грохот орудий, слышавшийся накануне, прекратился; королевская колонна с трудом продвигалась вперед, подбавляя к встречным обломкам еще и свои. Во главе вице-король и его главный штаб, погруженные в печальные мысли, предоставили лошадям полную свободу. Они незаметно отделились от своего войска, не замечая своего одиночества, так как дорога была усеяна отставшими солдатами и вольными людьми, которых уже не старались держать в порядке.

Так они подъехали на два лье к Красному; здесь их рассеянные взоры были привлечены странным движением, происходившим перед ними. Толпа беспорядочно шедших людей неожиданно остановилась. Те, которые следовали за ними, подошли и присоединились к ним, другие, ушедшие вперед, вернулись, образовалась толчея. Тогда изумленный вице-король осмотрелся кругом: он заметил, что опередил на расстояние часа перехода свой полк, что вокруг него находится около полторы тысячи людей всех чинов и наций, не знавших организа-

Стр. 257

ции, не имевших оружия, пригодного для битвы, и что ему предлагают сдаться.

Это предложение было отвергнуто при всеобщем негодовании. Но русский парламентер, явившийся один, настаивал.

— Наполеон и его гвардия разбиты, — объявил он, — вас окружают 20 тысяч русских; вы можете спастись только на почетных условиях, и их вам предлагает Милорадович.

При этих словах из толпы выдвинулся Гийон, один их тех генералов, у которых перемерли или разбежались все солдаты, и громко воскликнул:

— Возвращайтесь немедленно туда, оттуда вы пришли; скажите тому, кто вас послал, что если у него 20 тысяч человек, то у нас есть 80 тысяч.

Изумленный русский удалился.

Достаточно было одной минуты, как холмы, расположенные влево от дороги, покрылись огнем и клубами дыма; гранаты и картечь посыпались на большую дорогу и показались .штыки грозно приближавшихся колонн.

Богарне минуту колебался. Ему было противно покинуть эту несчастную толпу; но, наконец, оставив здесь начальника штаба, он вернулся к своим дивизиям, чтобы повести их в бой, чтобы дать им возможность пройти сквозь заграждения, пока это не стало невозможным, или же погибнуть: гордый своей короной и несколькими победами, он не мог думать о сдаче.

Между тем Гильемино созвал к себе офицеров, которые в этой толпе смешались с солдатами. Несколько генералов, полковников и множество офицеров вышли из толпы и окружили его; они начали совещаться и, провозгласив Гильемино своим начальником, поделили на несколько взводов всех этих людей, смешавшихся в одну кучу.

Эта мера была принята под сильным огнем. Высшие офицеры с достоинством заняли места в рядах и стали снова простыми солдатами. Некоторые гвардейские моряки хотели избрать начальником только одного из своих

Стр. 258

офицеров, в то время как каждым взводом командовал генерал. До сих пор у них полковником был один только император; погибая, они сохраняли за ним эту привилегию, которую ничто не могло заставить позабыть, и все согласились с ними.

Разделившись таким образом, эти отважные люди продолжали продвигаться к Красному; и они уже миновали батарею Милорадовича, как последний направил свои колонны к их флангам и стал так теснить их, что они должны были обернуться лицом к неприятелю и выбрать позицию для защиты. Надо сказать к вечной славе этих воинов, что полторы тысячи французов и итальянцев, один против десяти, располагавшие для обороны лишь решимостью и несколькими пригодными орудиями, не допускали к себе неприятеля в течение целого часа.

Но Богарне и остатки его дивизий все еще не показывались. Дальнейшее сопротивление становилось невозможным. Требования сложить оружие все усиливались. Во время таких коротких перерывов слышался отдаленный грохот пушек впереди и сзади. Итак, вся армия была атакована одновременно; от Смоленска и Красного шла одна непрерывная битва! Помощи неоткуда было ждать; нужно было самим искать ее, но где? В Красном — невозможно, этот город был слишком далеко; все заставляло предполагать, что и там происходит сражение. Придется снова отступать; но русские под командой Милорадовича, кричавшие из своих рядов, чтобы они сложили оружие, были слишком близко, чтобы осмелиться повернуться к ним спиной. Лучше было бы повернуться к Смоленску, потому что с той стороны был принц Евгений, слиться в одну массу и, нагнув голову, вернуться в Россию, мимо рядов этих русских, присоединиться к Богарне, затем возвратиться всем вместе, опрокинув Милорадовича и достичь, в конце концов, Красного.

На это предложение командующего все ответили единодушным согласием. Тотчас же колонна сплотилась в одну массу и устремилась сквозь десятки тысяч неприя-

Стр. 259

тельских ружей и пушек. Сначала русские, изумленные, расступились и пропустили до самого своего центра эту горстку почти безоружных воинов, но затем, поняв, на что они решились, движимые жалостью или изумлением, принялись кричать нашим, чтобы они остановились, уговаривая их сдаться. Но им отвечали лишь твердой походкой, угрюмым молчанием и острием штыков. Тогда грянула сразу в упор вся русская артиллерия, и половина геройской колонны пала мертвой или раненой!

Остальные же продолжали двигаться, и ни один человек не отделился от общей массы, к которой не посмел приблизиться никто из русских! Немногие из этих несчастных снова увидели Богарне и его приближавшиеся дивизии. Только тогда они покинули свои места. Они устремились к этим жалким рядам, которые, разомкнувшись, приняли их под свое покровительство.

В течение часа пушки русских уничтожали их. В то время как половина их сил была направлена на Гильемино и заставила его отступить, Милорадович, во главе другой колонны, преградил путь принцу Евгению. Правый фланг русских упирался в лес, находившийся под прикрытием усеянных пушками высот; их левый фланг подходил к большой дороге, но лишь частично. Такая диспозиция указывала Евгению на то, что ему надо было делать. Королевская колонна по мере своего приближения развертывалась по правой стороне дороги, причем ее правый фланг выступал дальше левого. Таким образом, принц поставил наискось между собой и неприятелем большую дорогу, за которую и происходила битва. Каждое из войск занимало эту дорогу своим левым флангом.

Русские, заняв такую наступательную позицию, защищались; одни лишь их ядра атаковали Евгения. Началась канонада, грозная с их стороны и почти ничтожная с нашей. Евгений, раздраженный огнем, принял следующее решение: он вызвал 14-ю французскую дивизию, расположил ее по левую сторону большой дороги и указал ей на покрытые лесом высоты, на которые упирался неприятель, составлявшие его главную силу; это был са-

Стр. 260

мый важный пункт, центр операций, и для того, чтобы покончить с остальным, нужно было отбить его. Он не надеялся на это, но такой маневр отвлек бы силы и внимание неприятеля, правая сторона дороги была бы свободной, и можно было бы воспользоваться ею.

Только триста солдат, образовавших три отряда, решились отправиться на этот приступ. Эти преданные люди решительно двинулись против тысяч неприятеля и их грозную позицию. Батарея итальянской гвардии двинулась вперед, прикрывая их, но русские батареи сбили ее тут же, и она досталась неприятельской кавалерии.

Между тем триста французов, на которых сыпалась картечь, продвигались вперед; и они было уже достигли неприятельской позиции, как вдруг с обеих сторон леса прямо на них галопом бросились кавалеристы и перебили их. Они все погибли, унося с собой остатки дисциплины и храбрости своей дивизии!

Тогда-то показался генерал Гильемино. От принца Евгения, располагавшего четырьмя тысячами обессиленных солдат, оставшихся от сорока двух тысяч, надо было ожидать, что он не растеряется и сохранит прежнюю отвагу в таком критическом положении; но до сих пор непонятно и удивительно для нас, почему русские, так быстро добившиеся успеха, видевшие наше бедственное положение, предоставили ночи оканчивать сражение. Победа была для них явлением столь новым, что даже держа ее в своих руках, они не сумели воспользоваться ею: окончание сражения они отложили до следующего дня.

Евгений Богарне заметил, что большинство русских, привлеченных его маневром, перешло к левой стороне дороги, и он ждал, что ночь, эта союзница слабейших, остановит все их действия. Тогда, оставив на своей стороне костры, чтобы обмануть неприятеля, он отошел назад, тихо обошел по полям слева позиции Милорадовича, в то время как этот генерал, слишком уверенный в своем успехе, грезил о славе, ждавшей его на другой день, когда он отберет шпагу у сына Наполеона[v].

Стр. 261

Во время этого опасного перехода была одна ужасная минута. В самый критический момент, когда эти люди, жалкие остатки стольких битв, тихо продвигались вдоль русской армии, сдерживая дыхание и шум своих шагов, когда все они зависели от взгляда или малейшего крика, вдруг луна, выйдя из-за тучи, осветила их движения. В то же время раздается русский голос, приказывавший им остановиться и спрашивавший, кто они такие. Они подумали, что погибли! Но Клицкий, один поляк, подбежал к этому русскому и тихо сказал ему, не смутившись, на его родном языке:

— Молчи, несчастный! Разве ты не видишь, что мы из Уваровского полка и идем по секретному предписанию? Обманутый русский умолк.

Но казаки постоянно подъезжали к флангам колонны, как бы для того, чтобы узнать ее. Затем они возвращались к центру своего войска. Несколько раз их эскадроны приближались, как бы для того, чтобы открыть огонь; но они молчали, потому ли, что их оставались обманутыми, или из осторожности, так как колонна часто останавливалась и повертывалась лицом к неприятелю.

Наконец, после ужасного двухчасового перехода мы вышли на большую дорогу; Богарне был уже в Красном, когда 17 ноября, Милорадович, спустившись со своих высот, чтобы захватить его, нашел на поле битвы одних лишь отставших, которых никакими силами нельзя было заставить накануне покинуть костры.

Стр. 262

Император, со своей стороны, стечение всего предыдущего дня ждал Богарне. Шум его сражения миновал его. Была сделана бесплодная попытка пробить себе путь назад, к нему; когда же наступила ночь, а принц Евгений все еще не показывался, то беспокойство его приемного отца усилилось. Неужели и Евгений, и итальянская армия, и этот длинный день обманутых ожиданий — все разом исчезло для него! Наполеону оставалась только одна надежда, что Евгений, оттиснутый к Смоленску, соединится там с Даву и Неем и что на следующий день все трое попытаются нанести решительный удар.

В тоске император созывает оставшихся при нем маршалов: Бертье, Бессьера, Мортье, Лефевра. Они спасены и миновали опасность; Литва перед ними — им остается только продолжать отступление; но оставят ли они своих товарищей среди русской армии? Нет, конечно; и они решаются вернуться в Россию, чтобы спасти их или пасть вместе с ними!

Когда было принято это решение, Наполеон принялся обсуждать диспозиции. Его не смущало то, что в.округ него происходило большое движение. Это движение указывало, что Кутузов Приближался, желая окружить и схватить его самого в Красном. Уже предыдущей ночью с 15 на 16 ноября, он узнал, что Ожаровский во главе авангарда русской пехоты опередил его и расположился в селе Малиеве, позади его левого фланга.

Несчастье раздражало его, но не усмиряло; он позвал Раппа и крикнул:

— Отправляйтесь немедленно.

Потом, позвав тотчас же своего адъютанта, он продолжал:

— Нет, пусть Рогэ[vi] и его

Стр. 263

дивизия одни отправляются! А ты оставайся; я не хочу, чтобы тебя убили здесь: ты мне нужен будешь в Данциге!

Рапп, отправившись, передал этот приказ Рогэ, удивляясь тому, что его начальник, окруженный восьмьюдесятью тысячами неприятелей, с которыми ему предстояло сражаться на следующий день с девятью тысячами человек, слишком мало сомневался в своем спасении, если думал о том, что он будет делать в Данциге, городе, от которого его отделяла зима, две неприятельские армии и расстояние в 180 лье.

Ночная атака на Ширково и Малиево удалась. Рогэ судил о расположении неприятеля по его огням: они занимали два села, между которыми находилась плоская возвышенность, защищенная оврагом. Генерал разделил своих солдат на три колонны: правая и левая без шума и как можно ближе подошли к неприятелю; затем по сигналу, данному им самим из центра, они бросились на русских, не стреляя, врукопашную.

Тотчас же в бой вступили оба крыла Молодой гвардии. В то время как русские, застигнутые врасплох, не знавшие, с какой стороны надо защищаться, бросились во все стороны, Рогэ со своей колонной врезался в их центр и произвел там переполох.

Неприятель, рассеявшись в беспорядке, успел только побросать в соседнее озеро большую часть своего крупного и мелкого оружия и поджечь свои прикрытия; но пламя это, вместо того, чтоб защитить его, только осветило его поражение[vii].

Эта стычка остановила движение русской армии на двадцать четыре часа; она дала императору возможность остаться в Красном, а принцу Евгению — соединиться с ним в следующую ночь[viii]. Наполеон встретил принца с большой радостью, но вскоре он впал в еще большее беспокойство за Нея и Даву.

Вокруг нас лагерь русских представлял собой то же зрелище, что и в Вязьме. Каждый вечер вокруг генеральш ской палатки выставлялись на поклонение солдатам мощи русских святых, окруженные множеством свечей. В то вре-

Стр. 264

мя, как солдаты, следуя своим обычаям, выражали свое благочестие крестным знамением и коленопреклонением, священники распаляли фанатизм этих воинов поучениями, которые показались бы смешными и дикими нашим цивилизованным народам.

Говорят, что какой-то шпион сообщил Кутузову, что Красное наполнено огромным количеством Императорской гвардии и что старый маршал побоялся скомпрометировать перед ней свою репутацию. Но вид нашего бедственного положения подбодрил Беннигсена; этот начальник генерального штаба убедил Строганова, Голицына и Милорадовича, имевших в своем распоряжении более 50 тысяч русских с сотней орудий, напасть, несмотря на Кутузова, рано утром на 14 тысяч изголодавшихся, ослабевших и полузамерзших французов и итальянцев.

Наполеон понимал всю угрожавшую ему опасность. Он мог избегнуть ее; рассвет еще не показывался. Он свободно мог избежать гибельной битвы, немедленно отправившись с Евгением и своей гвардией в Оршу и Борисов; там он соединился бы с 30 тысячами французов Виктора и Удино, с Шварценбергом, со всеми вспомогательными отрядами и на следующий год мог снова появиться грозным!

Семнадцатого ноября, до рассвета, он вооружился, вышел и сам, пешком, во главе своей Старой гвардии, начал поход[ix]. Но он пошел не к Польше, своей союзнице, не к Франции, где все еще был родоначальником новой династии и императором Запада. Он сказал, выхватив шпагу:

— Довольно быть императором, пора стать генералом!

Он повернулся к 80 тысячам неприятеля, обращая на себя весь его натиск, чтобы избавить от него Даву и Нея и вырвать этих двух военачальников из центра России, который, казалось, закрылся за ними.

Когда рассвело, показались русские батальоны и батареи, заслонившие горизонт е трех сторон — перед нами,

Стр. 265

направо от нас и позади, а с другой стороны, Наполеон со своими 6 тысячами гвардейцев храбро вступивших в середину этого ужасного круга. В то же время Мортье, в нескольких шагах перед императором, развернул вдоль всей огромной русской армии свое войско, в котором оставалось 5 тысяч человек.

Цел.ыо их было защитить правую сторону дороги от Красного до большого оврага, по направлению к Стахову. Стрелковый батальон Старой гвардии, расположившись в каре, возле большой дороги, служил опорой левому флангу наших молодых солдат. Справа, по снежной равнине, окружавшей Красный, остатки гвардейской кавалерии, несколько орудий и 1200 лошадей Латур-Мобура (потому что со времени выхода из Смоленска холод убил или разогнал около пятисот из них) заменяли собой батальоны и батареи, которых не было во французской армии.

Артиллерия Мортье была подкреплена батареей, которой командовал Друо, один из тех доблестных людей, которые думают, что перед долгом все должно преклоняться, и способны приносить самые героические жертвы!

В Красном остался Клапаред[x]: он с несколькими солдатами охранял раненых, обоз и обеспечивал отступление. Принц Евгений продолжал отступать к Лядам. Сражение, бывшее накануне, и ночной переход нанесли окончательный удар его армии: его дивизии еще были сплочены, но могли только умереть, а никак не сражаться!

Между тем Рогэ был призван из Малиева на поле битвы. Неприятель ввел свои колонны в это село и заходил все далее справа, стараясь окружить нас. Тогда началась битва. Но какая битва! Император не обнаружил ни внезапного вдохновения, ни неожиданного проявления своего гения. Он не мог нанести одного из тех бесстрашных ударов, которые заставляли счастье служить ему и вырывали победу у ошеломленного и опрокинутого неприятеля. Все движения русских ;были свободны, наши

Стр. 266

же стеснены и этот гений атаки был принужден защищаться!

Вот тут-то мы и увидели, что слава — не простой звук; что это действительная и вдвойне могущественная сила, благодаря той непреклонной гордости, которую она внушает своим любимцам и той робости, которую она вызывает у тех, кто осмеливается атаковать ее. Русским надо было только продвигаться вперед, даже без огня; достаточно было их количества; они могли опрокинуть Наполеона и его слабое войско; но они не осмеливались напасть на него! Один вид завоевателя Египта и Запада наводил на них страх! Пирамиды, Маренго, Аустерлиц, Фридланд, целая армия побед, казалось, вставала между ним и всеми этими русскими. Можно было подумать, что этот покорный и суеверный народ видел в славе нечто сверхъестественное; что он не считал возможным для себя приблизиться к нашей армии, думал, что ее можно атаковать и достать только издали; что, наконец, против Старой гвардии, против этой живой крепости, против этой гранитной колонны, как ее окрестил Наполеон, люди были бессильны и что ее могут разрушить одни пушки!

Они пробили широкие и глубокие бреши в рядах Рогэ и в Молодой гвардии; но они убивали, не побеждая. Эти молодые солдаты, из которых половина не была в сражении, умирали в течение трех часов, не отступая ни на один шаг, не сделав ни одного движения, чтобы укрыться от смерти и не имея возможности самим наносить смерть, так как пушки их были разбиты, а русские находились вне ружейного выстрела.

Каждая минута усиливала неприятеля и ослабляла Наполеона. Пушечные выстрелы и донесения Клапареда говорили ему, что позади него и Красного Беннигсен захватывает дорогу на Ляды и путь его отступления. На западе, на юге, на востоке сверкали неприятельские огни. Свободно можно было вздохнуть только с одной стороны, которая оставалась незанятой, это на север, к Днепру; туда вела возвышенность, у подошвы которой нахо-

Стр. 267

дился император, занимавший большую дорогу. Вдруг оказалось, что весь пригорок занят пушками. Они поместились над самой головой Наполеона; они в одно мгновение разнесут его. Его предупредили об этом. Он с минуту посмотрел туда и сказал только следующее:

— Ну, пусть один батальон моих стрелков захватит их! И тотчас, не думая больше об этом обстоятельстве, он снова стал беспокоиться о Мортье и его опасном положении.

Тогда, наконец, появился Даву, пробившийся сквозь массу казаков, которых он поспешно разгонял по пути. Завидев Красный, солдаты этого маршала покинули свои ряды, и бросились через поля, чтобы обойти правую линию неприятеля, из-за которой они показались. Даву и его генералы смогли выстроить их в ряды лишь в Красном.

Первый корпус был спасен[xi], но в то же время мы узнали, что наш арьергард в Красном не может больше защищаться; что Ней, быть может, еще в Смоленске и что надо отказаться от мысли дожидаться его. Однако Наполеон колебался: он не мог решиться на такую огромную жертву.

Но в конце концов, когда все погибало, он решился; он позвал Мортье и, сердечно пожимая ему руку сказал:

— Нельзя больше терять ни одной минуты, неприятель окружает меня со всех сторон. Кутузов уже может дойти до Ляд, даже до Орши и последнего изгиба Днепра раньше меня, поэтому я немедленно отправляюсь со своей Старой гвардией, чтобы занять этот путь. Я оставляю вам Даву; но вы оба должны употребить все усилия, чтобы продержаться в Красном до ночи, после чего соединитесь со мной.

И с сердцем, исполненным скорби за Нея, и охваченный отчаянием при мысли, что покидает его, он медленно удалился с поля битвы, прошел Красный, в котором еще раз остановился, и прочистил себе путь в Ляды.

Мортье хотел исполнить приказ, но гвардейцы-гол-

Стр. 268

ландцы[xii] потеряли в эту минуту треть своего состава и оставили важную позицию, которую защищали, и неприятель тотчас же прикрыл своей артиллерией отбитую » у нас позицию. Рогэ, поражаемый огнем этой артиллерии, думал, что будет в состоянии заставить ее замолчать. Направленный им против русской батареи полк был отбит. Второму же полку, 1-му стрелковому[xiii], удалось добраться до середины русских. Два кавалерийских пока не испугали его. Он продолжал продвигаться вперед, поражаемый картечью, пока третий русский полк не уничтожил его: Рогэ смог спасти всего 50 солдат и 11 офицеров!

Этот генерал потерял половину Своих войск. Было два часа, и он все продолжал удивлять русских своей непоколебимой стойкостью, когда, наконец, последние, сделавшись более храбрыми после отъезда императора, стали так теснить, что Молодая гвардия, сжатая со всех сторон, не могла ни стрелять, ни двинуться назад.

К счастью, несколько взводов, собранных Даву, и появление другой толпы отступавших его солдат отвлекли внимание русских. Мортье воспользовался этим. Он приказал 3 тысячам человек, оставшимся у него, отступать шаг за шагом перед 50 тысячами неприятелей.

— Солдаты, вы слышите! — закричал генерал Делаборд[xiv]. - Маршал приказал идти обыкновенным шагом! Солдаты, шагом!

И это храброе несчастное войско, унося за собой некоторых раненых, под градом пуль и картечи, медленно отступало с этого кровопролитного поля, словно на маневрах[xv]!

Имея Красный между собой и Беннигсеном, Мортье был спасен. Неприятель осыпал промежуток между этим городом и Лядами только огнем своих батарей, расположенных по левую сторону большой дороги. Кольбер и Латур-Мобур держали русских на их высотах. В середине этого перехода был отмечен один странный случай: одна из гранат попала в лошадь, взорвалась в ней и растерзала ее на мелкие куски, не ранив всадника, который соскочил на землю и продолжал свой путь.

Стр. 269

На следующий день мы нерешительно двинулись дальше. Нетерпеливые бродяги пошли вперед. Все прошли перед Наполеоном; он шел пешком, с палкой в руке, с трудом и отвращением продвигаясь вперед и останавливаясь через каждые четверть часа, словно он не мог оторваться от этой старой России, границы которой он в это время переходил и в которой он оставлял своего несчастного товарища по оружию.

Вечером достигли Дубровны, деревянного города, как и Ляды, — новое зрелище для армии, которая в течение трех месяцев видела одни развалины. Наконец-то мы были в старой России, вне снежных пустынь и пожарищ; наконец-то входили в населенную страну, язык которой был нам понятен. В то же время небо прояснилось, началась оттепель; мы получили кое-какие припасы.

Итак, зима, враг, одиночество и даже для некоторых из нас бивуаки и голод — все это сразу кончилось; но было слишком поздно. Император видел свою армию уничтоженной; ежеминутно имя Нея срывалось у него с языка с печальным криком! В эту ночь его приближенные слышали, как он особенно сильно стонал и кричал, что бедственное положение его солдат разрывает ему сердце и что, несмотря на это, он не может спасти их иначе, как остановившись в каком-нибудь месте, но где можно остановиться им, не имея ни военных, ни съестных припасов, ни орудий? У него не было достаточно сил, чтобы остановиться; поэтому надо как можно скорее достичь Минска.

В то время, как он высказал вслух свои мысли, польский офицер привез известие, что город Минск, продовольственный склад[xvi], и его последняя надежда, попал во власть русских! Чичагов вошел в него 16 ноября. Наполеон сначала молчал и был как бы сражен этим последним ударом. Потом он проговорил хладнокровно:

— Ну что же, нам не остается ничего другого, как прочистить себе путь штыками!

Но чтобы подойти к неприятелю, который ускользнул от Шварценберга или которого, быть может, Швар-

Стр. 270

ценберг пропустил[xvii], так как ничего не было известно, и чтобы избегнуть Кутузова и Витгенштейна, надо было переправиться через Березину под Борисовым. Поэтому Нацолеон тотчас же (19 ноября из Дубровны) послал приказ Домбровскому не думать о сражении с Гертелем, а, сейчас же занять дорогу. Он написал Удино, чтобы тот быстро выступил к этому пункту и занял Минск; Виктор должен был прикрывать его шествие[xviii]. Отдав эти приказания, Наполеон несколько успокоился и, утомленный столькими страданиями, задремал.

Было еще далеко до рассвета, когда странный шум вывел его из дремоты. Некоторые рассказывали, что сначала раздалось несколько ружейных выстрелов, но это стреляли наши солдаты, чтобы заставить выйти из домов тех, которые там укрывались, и самим занять их места; другие заявляли, что из-за беспорядка в наших ночевках, когда можно было громко перекликаться, имя одного гренадера, громко произнесенное среди глубокой тишины, все приняли за тревожный возглас «Aux armes[xix] указывающий на неожиданное нападение неприятеля.

Как бы там ни было, но все тотчас же увидели (или всем показалось, что они увидели) казаков, и вокруг Наполеона поднялся невообразимый шум военной тревоги и паники. Император, не смутившись, сказал Раппу:

— Посмотрите-ка: это, вероятно, подлые казаки не дают нам спать!

Но вскоре поднялся настоящий переполох: люди кидались в сражение или бежали и, сталкиваясь впотьмах, принимали друг друга за неприятеля.

Наполеон думал сначала, что это настоящая атака. Через город протекал на дне оврага ручей; император спросил, поместили ли остатки артиллерии за этим ручьем. Ему ответили, что это упустили из виду; тогда он побежал к мосту и сам тотчас же заставил перевести орудия на ту сторону оврага.

Затем он вернулся к своей гвардии и, останавливаясь перед каждым батальоном, говорил:

— Гренадеры, мы отступаем, но неприятель не побе-

Стр. 271

дил нас. Так не погубим же сами себя! Дадим пример армии! Меж вами многие уже покинули своих орлов и даже свое оружие. Я обращаюсь не к военному суду для прекращения этих беспорядков, а к вам самим. Судите сами друг друга! Вашей чести я вверяю вашу дисциплину!

Он приказал повторить эту речь перед остальными частями войска. Этих немногих слов было достаточно для старых гренадеров, которые, может быть, и не нуждались в них. Остальные встретили одобрительными возгласами эту речь; но через час, когда двинулись в путь, они забыли ее. Что касается арьергарда, в особенности его ложной тревоги, он послал Даву гневный выговор.

В Орше были довольно значительные припасы провизии, плавучий мост на шестидесяти лодках, с опаленными снастями, и тридцать шесть пушек с лошадьми, которые были разделены между Даву, Евгением и Мобуром.

Здесь мы встретили в первый раз офицеров и жандармов, которые должны были арестовывать на обоих мостах через Днепр толпы отставших солдат, чтобы заставить их возвратиться под свои знамена. Но от этих орлов, прежде подававших столько надежд, теперь бежали, как от зловещих чудовищ!

У беспорядка была уже своя организация: нашлись люди, которые умели даже вызывать его. Собиралась огромная толпа, и эти негодяи начинали кричать: «Казаки!» Они хотели, чтобы идущие впереди них ускорили шаг и увеличивали сумятицу. Этим они пользовались и отнимали съестные припасы и одежду у тех, которые не были достаточно осторожны.

Жандармы, увидевшие эту армию впервые после ее поражения, удивленные при виде такого обнищания, испуганные таким расстройством, пришли в отчаяние. В беспорядке войско переправилось на дружественный берег. Он подвергся бы грабежу, если бы не гвардейцы и те несколько сот людей, которые оставались у принца Евгения. . Наполеон вошел в Оршу с 6 тысячами гвардейцев,

Стр. 272

оставшихся от 35 тысяч! Даву — с 4 тысячами строевых солдат, оставшихся от 70 тысяч!

Этот маршал потерял все; у него не было белья, и голод изнурил его. Он набросился на хлеб, данный ему одним из товарищей по оружию, и с жадностью проглотил его._Ему дали платок вытереть иней, покрывший его лицо. Он воскликнул:

— Только одни железные люди могут вынести подобные испытания; физически им невозможно противостоять! Человеческим силам есть предел; мы перешли его!

Он должен был первым поддерживать наше отступление до Вязьмы. Он, следуя своей привычке, присутствовал при всех выступлениях, пропускал всех перед собой, отсылал каждого к своим рядам и всегда боролся с неустройством. Он заставлял своих солдат отнимать добычу у тех из их товарищей, которые покидали оружие; это было единственное средство удержать одних и наказать других. Тем не менее его обвиняли в методичности и строгости, неуместных среди всеобщей неурядицы.

Наполеон тщетно попытался рассеять это отчаяние. Когда он бывал один, слышно было, как он стонал при виде страданий своих солдат; но при посторонних он хотел казаться непреклонным. Поэтому он велел объявить, что каждый должен занять свое место в рядах; в противном случае он велит лишать чинов начальников и жизни — солдат.

Эта угроза не произвела ни хорошего, ни дурного впечатления на людей, ставших бесчувственными или окончательно павших духом, бежавших не от опасности, а от страдания, и менее боявшихся смерти, которой им угрожали, чем той жизни, какую им предлагали.

Но у Наполеона чувство уверенности увеличивалось вместе с опасностью. В его глазах и посреди русских пустынь, грязи и льда эта горсточка людей все еще была Великой армией, а он завоевателем Европы! И в этой кажущейся твердости не было никакой иллюзии; в этом можно убедиться, видя, как в этом городе он собствен-

Стр. 273

ными руками сжег все те одежды, которые могли служить трофеями неприятелю, в случае его гибели.

К несчастью, тут же были уничтожены и все документы, собранные им для того, чтобы написать историю своей жизни, а это он собирался сделать, когда отправлялся на эту гибельную войну. Тогда он решил остановиться грозным победителем у Двины и Днепра, которые он теперь снова видел бегущим и безоружным! Тогда скука шести зимних месяцев, которые он мог провести на берегу этих рек, казалась ему самым большим неприятелем; и вот, чтобы убить ее, этот новый Цезарь хотел диктовать свои воспоминания!

Теперь все изменилось. Две неприятельских армии отрезали ему путь к отступлению. Нужно было решить, сквозь которую из них надо ему пробовать проложить себе дорогу; а так как ему неизвестны были литовские леса, в которые он должен был углубиться, он позвал к себе тех из приближенных, которые проходили через них, идя навстречу ему.

Он сначала сказал им, что привычка к большим успехам часто подготовляет огромные неудачи; но не стоит обвинять друг друга. Потом он заговорил о взятии Минска и, отдав должное ловкости маневров, предпринятых Кутузовым с правого фланга, объявил, что он хочет отказаться от военных действий в Минске, присоединиться к Виктору и Удино, опрокинуть Витгенштейна и направиться в Вильно, обойдя истоки Березы.

Жомини высказался против этого плана. Этот генерал-швейцарец указал на то, что Витгенштейн занимает позицию за высокими холмами. Сопротивление его там будет продолжительным и упорным, и во всяком случае достаточно долгим, чтобы довершить нашу гибель. Он прибавил, что в такое время года при таком беспорядке перемена дороги окончательно погубит армию, что она заблудится по проселочным дорогам, среди диких, болотистых лесов. Он утверждал, что только на большой дороге войска сохранят некоторый порядок. Борисов и его мост через Березину были еще свободны; надо только дойти до этого города.

Стр. 274

Жомини утверждал, что знает о существовании дороги, которая вправо от этого города идет по деревянным мостам через литовские болота. По его мнению, армия могла только по этой дороге дойти до Вильны через Зембин и Молодечно, оставив влево от себя и Минск, и дорогу, ведущую в него, и пятьдесят сломанных мостов, которые делают ее непреодолимой, и Чичагова, занимавшего ее. Таким образом, французы прошли бы между двумя неприятельскими армиями и миновали бы их.

Император был потрясен; но так как избегать сражения казалось оскорбительным для его гордости, так как ему хотелось выйти из России только после победы, то он позвал инженера генерала Дод. Издали, едва завидев его, он крикнул ему, что надо бежать или через Зембин, или идти победить Витгенштейна у Смольян. И зная, что Дод приехал с этой позиции, он спросил его, возможно ли ее атаковать. Последний ответил, что Витгенштейн занимает там высоты, поднимающиеся над всей топкой местностью, что на виду неприятеля пришлось бы пробираться по извилистой дороге, чтобы достичь лагеря русских; что наша колонна долгое время подставляла бы под его огонь сначала левый фланг, а затем свой правый фланг; что атаковать с фронта эту позицию нельзя, а чтобы обойти ее, надо вернуться к Витебску и сделать большой крюк.

Тогда Наполеон, потеряв эту последнюю надежду на славу, решился идти в Борисов. Он приказал генералу Эбле идти с восемью ротами саперов и понтонеров, обеспечить себе переправу через Березину, а Жомини быть его проводником.

Все его иллюзии полетели прахом. В Смоленске, куда он приехал и откуда выехал первым, он раньше узнал о своем бедственном положении, чем сам увидел его. В Красном, где все наше неустройство прошло перед его глазами, внимание его было отвлечено опасностью; но в Орше он вполне мог убедиться в нашем несчастии!

В Смоленске оставались еще 30 тысяч нестроевых солдат, полтораста орудий, казна, надежда свободно вздох-

Стр. 275

нуть за Березиной. Тут было едва 6 тысяч солдат, почти не имевших ни платья, ни обуви, затерявшихся в массе умирающих, несколько пушек и расхищенная казна!

За пять дней положение ухудшилось: разрушение и беспорядок достигли ужасающих размеров! Минск был взят. Не отдых и довольство ожидали нас по ту сторону Березины, а новые сражения с новой армией. Наконец, отпадение Австрии казалось уже совершившимся фактом, и оно могло быть сигналом, данным всей Европе!

Наполеон даже не знал, постигнет ли его в Борисове новая опасность, которую, казалось, ему подготовила нерешительность Шварценберга. Известно, что третья русская армия под предводительством Витгенштейну угрожала ему справа по пути к этому городу; что он выставил против нее маршала Виктора и приказал ему найти случай, упущенный 1 ноября, и перейти в наступление.

Виктор повиновался, и 14 ноября, в тот самый день, когда Наполеон вышел из Смоленска, он и Удино оттерли первые посты Витгенштейна к Смольянам, подготовляя этим сражение, которое они хотели дать на следующий день. Французов было 30 тысяч против 40 тысяч русских. Здесь, как и под Вязьмой, солдат было довольно, если бы не было слишком много начальников.

Между маршалами возникли разногласия. Виктор хотел напасть на левое крыло неприятеля, обойти с обоими французскими корпусами Витгенштейна, идя через Бочейково на Камень, а оттуда через Пышно на Березину. Удино резко осуждав этот план, говоря, что таким образом они отделятся от Великой армии, которая ждет от них помощи.

Так как один из начальников хотел обходить неприятеля, а другой атаковать его с фронта, то ни то, ни другое не было сделано.

Удино ночью отступил к Верее, а Виктор, заметивший на рассвете его отступление, должен был последовать за ним.

Он остановился только на расстоянии дневного пере-

Стр. 276

хода от Лукомли, у Сенно, где Витгенштейн мало беспокоил его. Но, наконец, Удино получил из Дубровны приказание отправиться к Минску, и Виктор должен был остаться один против русского генерала. Могло случиться, что последний воспользуется своим превосходством; а император в Орше (где он увидел 20 ноября, что его арьергард погиб, что его левому флангу грозит Кутузов и что голову его армии остановила у Березины волынская армия), узнает, что Витгенштейн во главе 40 тысяч неприятелей, которых наши совсем не разбили и не оттиснули, готов напасть на левый фланг, и ему надо спешить.

Но Наполеон долго не решался покинуть берега Днепра. Ему казалось, что это значило еще раз покинуть несчастного Нея и навсегда отказаться от этого храброго товарища по оружию. Здесь, как в Лядах и в Дубровне, он ежеминутно днем и ночью звал людей, посылал узнать, не слышно ли чего об этом маршале; но сквозь русскую армию не проникало ничто, что указывало бы на его существование; вот уже четыре дня продолжалось это мертвое безмолвие, однако император все еще продолжал надеяться!

Наконец, принужденный 20 ноября покинуть Оршу,

Стр. 277

он оставил там Евгения Богарне, Мортье и Даву и остановился в двух лье, расспрашивая о Нее и все поджидая его[xx]. Уныние царило во всей армии, остатки которой тогда находились в Орше. Как только насущные заботы давали минуту отдыха, все мысли, все взгляды устремлялись в сторону русских. Прислушивались, не выдают ли какие-либо военные звуки прибытие Нея или, вернее, его последнее издыхание; но видны были только одни овраги, которые уже угрожали мостам через Днепр! Тогда один из троих военачальников хотел разрушить их; остальные восстали против этого: это значило еще больше отделиться от товарища по оружию, сознаться, что они отчаиваются в его спасении и, придавленные таким огромным несчастьем, не могут противиться ему.

Но, наконец, к вечеру этого четвертого дня исчезла всякая надежда. Ночь принесла только томительный отдых. Все обвиняли друг друга в, несчастии Нея, как будто можно было дольше ждать третий корпус под Красным, где ему пришлось сражаться больше двадцати восьми часов, когда сил и боевых припасов хватало только на час.

Как при всех горестных утратах, уже предались воспоминаниям. Последним несчастного маршала покинул Даву; Мортье и Богарне стали спрашивать его, каковы были его последние слова. Как только раздались первые пушечные выстрелы, направленные 15 ноября на Наполеона, Ней хотел, чтобы военные планы, вслед за Евгением, были направлены в Смоленск. Даву воспротивился этому, указывая на распоряжения императора и на необходимость разрушить стены города. Оба маршала вышли из себя; Даву настаивал на том, чтобы выступить только на следующий день, и Ней, который должен был замыкать шествие, принужден был дожидаться его.

Правда, 16 ноября Даву уведомил его об опасности; но тогда Ней, или переменив свое мнение, или рассердившись на Даву, велел передать ему, что все казаки в мире не помешают ему выполнить данных ему инструкций.

Когда истощились эти воспоминания и догадки, все

Стр. 278

погрузились в унылое безмолвие. Вдруг раздался топот нескольких лошадей, послышался радостный крик:

— Маршал Ней спасен, идет сюда, вот его польские кавалеристы, сообщившие об этом!

И в самом деле к нам. подъехал один из офицеров; он объявил нам, что маршал приближается к правому берегу Днепра и просит о помощи.

Началась ночь; у Даву, Евгения и Мортье оставалась только короткая ночь, чтобы подкрепить и согреть солдат, до сих пор живших по-походному. В первый раз после Москвы эти несчастные получили достаточное количество съестных припасов; они собирались приготовить их, а потом отдохнуть в крытых, теплых помещениях. Как заставить их снова взяться за оружие, каким образом отнять у них эту ночь покоя, неизъяснимую сладость которого они едва вкусили? Кто убедит их прервать ее и снова вступить в русский мрак и холод?

Евгений и Мортье стали спорить по поводу этой самоотверженности. Первому удалось взять верх, приведя на помощь свой высший чин. Жилища и раздача съестных припасов сделали то, чего не могли добиться угрозами; отставшие заняли свои места. Евгений собрал 4 тысячи человек; при упоминании об опасности, грозившей Нею все двинулись вперед, но это их усилие было последним!

Они продвигались вперед в темноте по незнакомым тропинкам и прошли наугад около двух лье, останавливаясь на каждом шагу, чтобы прислушиваться Страх уже возрастал. Неужели они заблудились? Неужели слишком поздно? Неужели их несчастные товарищи погибли? Не встретят ли они победоносную русскую армию? При та? кой неуверенности принц Евгений приказал сделать несколько выстрелов из пушки. Тогда послышались сигналы, извещавшие об опасности: эти сигналы подавал 3-й корпус, который, потеряв свою артиллерию, отвечал на пушечные выстрелы ружейными.

Тотчас же оба корпуса пошли навстречу друг другу[xxi]. Первыми узнали друг друга Ней и Богарне; они кинулись друг к другу и крепко обнялись! Евгений плакал; у Нея

Стр. 279

вырывались сердитые восклицания! Один, счастливый, растроганный и экзальтированный своей рыцарской отвагой, другой же, еще разгоряченный сражением, раздраженный опасностями, угрожавшими чести армии в его лице, винивший во всем Даву, который якобы несправедливо покинул его.

Когда, несколько часов спустя, последний хотел извиниться, то получил в ответ лишь суровый взгляд и следующие слова:

— Я, господин маршал, не упрекаю вас ни в чем; Бог видит сам и осудит вас!

Как только оба корпуса узнали друг друга, все вышли из своих рядов. Солдаты, офицеры, генералы — все бросились друг другу навстречу. Солдаты Евгения пожимали руки солдатам Нея; они дотрагивались до них с радостью, смешанной с изумлением и любопытством, и с нежной жалостью прижимали их к груди! Они поделились с ними только что полученными припасами и водкой; они забрасывали их вопросами. Затем все вместе пошли в Оршу горя нетерпением — солдаты Евгения услышать, а солдаты Нея — рассказать о пережитых несчастьях!

Последние рассказали, что 17 ноября они вышли из Смоленска с 12 орудиями, 6 тысячами штыков и 300 лошадьми[xxii], оставив на усмотрение неприятеля 6 тысяч раненых солдат. Говорили, что если бы не грохот пушек Платова да взрыв мин, их маршалу никогда бы не удалось вырвать из развалин этого города 7 тысяч отстававших воинов, безо всякого оружия, приютившихся там. Они рассказали, как заботливо относился их начальник к раненым, к женщинам, к детям, и что они лишний раз убедились, что храбрейший человек — самый гуманный человек!

У ворот города произошло гнусное событие, ужаснувшее всех. Одна мать бросила своего пятилетнего ребенка; не обращая внимания на его крики и слезы, она выбросила его из своих слишком нагруженных саней! Она с безумным видом кричала:

Стр. 280

— Ты не видел Франции! Ты не будешь жалеть о ней; но я, я знаю Францию! Я хочу снова увидеть ее!

Ней дважды приказывал положить в руки матери несчастного ребенка, дважды она выбрасывала его на холодный снег!

Но они не оставили безнаказанным этого преступления, единственного среди целого ряда самоотверженных и преданных поступков: эта бесчеловечная мать была брошена среди снегов, а ребенка подняли и передали на попечение другой женщины. Они показывали эту сиротку, находившуюся в их рядах, которую видели потом и у Березины, в Вильно, даже в Ковно и которой удалось перенести все ужасы отступления.

Между тем офицеры Евгения продолжали осыпать вопросами офицеров Нея. Те рассказывали, как вместе со своим маршалом они направились к Красному, таща за собой толпу людей, впавших в отчаяние, а впереди шла другая толпа, которую голод заставлял торопиться.

Они рассказывали, что в каждом овраге находили каски, кивера и пушки, сломанные сундуки, разбросанную одежду, повозки и пушки. Одни из них были опрокинуты, другие же еще были запряжены дохлыми или издыхавшими и наполовину съеденными лошадьми. Под Катынью, к концу их первого дня похода, сильная пальба и свист нескольких ядер над головами заставили их предположить, что начинается сражение. Выстрелы эти раздавались совсем близко от них, на большой дороге, однако они совсем не замечали неприятеля. Рикар и его дивизия выдвинулись вперед, чтобы открыть его; но в изгибе дороги они обнаружили только две французских батареи, покинутые вместе с боевыми припасами, а на соседних полях только толпу жалких казаков, убегавших, испугавшись своей собственной дерзости и шума, произведенного ими самими.

Потом офицеры Нея, в свою очередь, стали расспрашивать, что без них произошло, почему царит такое общее уныние, почему оставили; врагу совсем целые ору-

Стр. 281

дия. Разве не было времени заклепать пушки или, по крайней мере, испортить боевые запасы?

До сих пор, говорили они, им попадались лишь следы злополучного отступления. Но на следующий день все изменилось, и, когда они достигли снежной поляны, ставшей красной от крови, покрытой обломками орудий и изуродованными трупами, оправдались их мрачные предчувствия. По мертвым можно было определить еще ряды и места сражений. Тут была 14-я дивизия: на бляхах разбитых киверов были видны номера ее полков. Здесь была итальянская гвардия: вот павшие солдаты ее, их легко узнать по мундирам! Но где же ее уцелевшие остатки? И они тщетно вопрошали эту окровавленную равнину, бездыханные фигуры и неподвижное ледяное молчание пустыни и смерти: они не могли заглянуть в судьбу своих товарищей, ни в то, что ждало их самих.

Ней быстро увел их дальше от этого разрушения, и они беспрепятственно дошли до того места, где дорога входит в глубокий овраг, откуда выбегала на плоскую возвышенность. Это была Катовская возвышенность, то самое поле битвы, на котором они три месяца тому назад, во время своего победоносного шествия, разбили Неверовского и салютовали Наполеону из пушек, отбитых накануне у неприятеля. По их словам, они узнали это место, несмотря на снег, изменивший его.

Офицеры Мортье сообщили, что это та самая позиция, на которой император и они ожидали их 17 ноября и сражались.

На этот раз Кутузов или, вернее, Милорадович, заняли место Наполеона, потому что русский старец еще не выезжал из Доброго[xxiii].

Солдаты Нея, шедшие беспорядочными толпами, уже вернулись было назад, указывая на снежную равнину, почерневшую от масс неприятеля, как вдруг какой-то русский, отделившись от своих, спустился с возвышенности. Он предстал перед французским маршалом и, из желания ли щегольнуть цивилизацией, или из уважения к горю главнокомандующего, или же из опасе-

Стр. 282

ния отчаяния, облек в льстивые выражения требование сдаться!

Он говорил, что его послал Кутузов. Этот фельдмаршал не осмелился бы сделать столь жестокого предложения такому великому генералу, такому прославленному воину, если бы последнему оставался хоть один шанс на спасение. Но перед ним и вокруг него 80 тысяч русских, и если он этому не верит, то Кутузов предлагает объехать его ряды и сосчитать его силы.

Русский еще не кончил, как вдруг с правого фланга его армии был пущен залп картечи, прорезавший воздух, наши ряды и заставивший его умолкнуть[xxiv]. В ту же минуту один французский офицер бросился на него, как на изменника, желая убить его, а сам Ней, удерживая его порыв, воскликнул:

— Маршалы не сдаются: переговоры не ведут под огнем; вы — мой пленник[xxv]!

И несчастный обезоруженный офицер остался под выстрелами своих. Он был выпущен только в Ковно, после двадцати шести дней, разделив с нами все невзгоды; он имел полную возможность бежать, но держал слово.

Между тем неприятель удвоил свой огонь, и все холмы, бывшие минуту назад холодными и безмолвными, стали извергающимися вулканами — но это только воодушевляло Нея! И тотчас, приходя в восторг каждый раз, как упоминалось имя их маршала, они с восхищением рассказывали, что среди огня этот пламенный человек, казалось, находился в своей стихии.

Кутузов действительно не обманывал его. С одной стороны — 80 тысяч человек, сытых, стоявших стройными рядами, многочисленные эскадроны, огромная артиллерия на грозной позиции, — словом, все, и счастье, которое одно заменяет все; с другой стороны — 5 тысяч солдат, еле продвигавшихся, раздробленная колонна, медленно, неуверенно тащившаяся с неполным оружием, нечищеным, нетвердо державшимся в ослабевших руках!

Однако французский генерал не подумал ни о сдаче, ни даже о смерти, а только хотел проложить себе

Стр. 283

путь сквозь неприятельские ряды, даже не рассуждая о геройстве такой попытки! Один, не надеясь ни на кого, он следовал побуждениям своей сильной натуры и той гордости победителя, благодаря которой после целого ряда невероятных удач, все считается возможным!

Больше всего их изумило то, что все были послушны, потому что все оказались достойными его.

Рикар и его полторы тысячи солдат пошли во главе. Ней выслал их против неприятельской армии и уговорил остальных следовать за ними. Эта дивизия скрылась вместе с дорогой в овраг, вместе с ней показалась на другой стороне и, смятая первой русской линией, снова скатилась назад.

Маршал, не удивляясь и не допуская других удивляться, собрал остальных, составил из них резерв и двинулся вперед; Ледрю, Разу и Маршан служили ему подмогой. Он приказал четыремстам иллирийцам[xxvi] напасть на левый фланг неприятельской армии, а сам с тремя тысячами человек пошел с фронта на приступ! Он не произнес никакой речи; он шел, подавая другим пример, всегда являющийся самым красноречивым ораторским приемом и самым убедительным приказанием! Все последовали за ним. Они подошли вплотную к первой линии русских, пробили и смяли ее и, не останавливаясь, устремились ко второй; но они не успели дойти до нее, как на них посыпался целый град железа и свинца. В одно мгновение у Нея пали ранеными все генералы, большая "часть солдат погибла; ряды опустели; колонна дрогнула, рассыпалась, отступила и увлекла его.

Ней понял, что захотел невозможного, и ждал, пока овраг окажется между его бегущими солдатами и неприятелем; этот овраг был теперь единственным его ресурсом. Тогда, не надеясь ни на что и ничего не боясь, он остановил их и вновь сформировал. Он выстроил две тысячи человек против восьмидесяти тысяч; на огонь двухсот жерл он отвечал шестью пушками и устыдил Фортуну, изменившую столь храброму мужеству!

Но тут, вероятно, она ослепила Кутузова бездействи-

Стр. 284

ем. К великому удивлению французов, они увидели, что этот русский Фабий, слишком усердный, как всякий подражатель, упорно стоявший за свою гуманность и осторожность, остался на высотах, ничего не делал, чтобы одержать окончательную победу, словно удивляясь своему превосходству. Он видел, что Наполеона победила его отвага, и избегая этого недостатка, сам впал в противоположный порок!

А между тем достаточно было выступления одного из русских корпусов, чтобы все кончилось. Однако все боялись сделать решительное движение: они продолжали стоять на своих местах с робкой неподвижностью, словно были смелы только по приказанию, а энергия их была только в послушании.

Они долго не знали, с кем они сражались, потому что полагали, что Ней бежал из Смоленску по правому берегу Днепра, — и они ошибались, как это часто случается, потому что предполагали, что их неприятель поступил так, как должен был сделать.

Тем временем иллирийцы вернулись в полнейшем беспорядке; они пережили страшную минуту. Эти 400 человек, продвигаясь на левый фланг неприятельской позиции, встретили 5 тысяч русских, возвращавшихся с отдельной стычки с одним французским крылом и ведших толпу наших пленных.

Эти два враждебные отряда — один возвращавшийся на свою позицию, другой шедший атаковать ее, — шли в одном направлении, бок о бок, меряя друг друга глазами, но ни один из них не решался начать сражение. Они шли так близко друг к другу, что из середины русских рядов французские пленники протягивали руки к своим и умоляли освободить их. Последние кричали им, что придут и освободят их; но никто не начинал первого шага. Тут-то Ней и увлек всех.

Между тем Кутузов, полагавшийся больше на свои пушки, чем на солдат, хотел победить издали. Его огонь прикрыл все пространство, занимаемое французами, и одно и то же ядро, опрокидывавшее кого-либо в первых

Стр. 285

рядах, убивало затем бежавших из Москвы женщин в экипажах позади армии.

Под этим смертоносным градом солдаты Нея стояли, удивленные, неподвижные, и смотрели на своего начальника. Они ожидали его решения для того, чтобы считать себя погибшими, и в то же время на что-то надеялись, не зная, почему, или, скорее, по выражению одного из офицеров, потому, что в этом крайнем опасном положении они "видели, что душа Нея была спокойна, словно среди родственной ей стихии. Он был безмолвен и сосредоточен: он следил за неприятельской артиллерией, которая, став более недоверчивой после хитрого маневра принца Евгения, развернула дальше оба свои фланга, чтобы отрезать ему всякий путь к спасению.

Ночь начинала заволакивать все, зимою ночь наступает быстро, и это было единственное ее качество, благоприятствовавшее нашему отступлению. Ней только и ждал ночи; но он воспользовался перерывом только для того, чтобы отдать приказ своим возвращаться к Смоленску. Все рассказывали, что все от этих слов окаменели от удивления. Даже его адъютант не мог поверить своим ушам: он устремил на своего начальника растерянный взгляд и молча стоял, ничего не понимая. Но маршал повторил то же приказание. По его отрывистому тону они поняли, что он принял какое-то решение, нашел выход, уверен в себе. Тогда они повиновались и без колебания повернулись спиной к своей армии, к Наполеону, к Франции! Они вернулись в злополучную Россию. Их шествие назад продолжалось целый час; они вновь увидели поле битвы, отмеченное остатками итальянской армии; тут они остановились, и их маршал, остававшийся один в арьергарде, присоединился к ним[xxvii].

Они следили глазами за всеми его движениями. Что он предпримет? И, каковы бы ни были его намерения, куда же направит он свои шаги, без проводника, в незнакомой стране? А он, движимый воинственным инстинктом, остановился на краю значительного оврага, на дне которого протекал ручей. Он приказал расчистить

Стр. 286

снег и пробить лед. Тогда, посмотрев на течение ручья, он воскликнул:

— Это приток Днепра! Вот наш проводник! Мы должны следовать за ним! Он приведет нас к реке! Мы перейдем его; на другом берегу наше спасение!

И он немедленно пошел по этому направлению.

Однако вблизи большой дороги, покинутой им, Ней остановился в какой-то деревне; названия ее французы не знали; они полагали, что это было Фомино или, вернее, Даниково. Здесь он собрал свои войска и велел развести огни, словно хотел устроиться там. Казаки, следовавшие за ним, поверили этому и, очевидно, дали знать Кутузову о месте, где на следующий день французский маршал сдаст свое оружие[xxviii], потому что вскоре послышались их пушки.

Ней прислушался.

— Неужели Даву, — воскликнул он, — вспомнил, наконец, обо мне?

Он продолжал прислушиваться. Но выстрелы раздавались с равными промежутками: это был залп. Тогда, убедившись в том, что в лагере русских заранее торжествуют его сдачу, он поклялся, что обманет их надежды, и снова пустился в путь.

В то же время его полки обшарили все в окружности. Единственным человеком, которого им удалось найти, был хромой крестьянин; ему страшно обрадовались. Он объяснил, что Днепр находится на расстоянии одного лье, но что вброд перейти его нельзя и что он еще не замерз.

— Он замерзнет! — воскликнул маршал.

Когда же ему указали на наступившую оттепель, он прибавил:

— Как бы там ни было, мы должны переправиться; это наша последняя надежда!

Наконец часам к восьми прошли какую-то деревню, овраг кончился, и хромой мужик, шедший впереди, остановился, указывая на реку. Они думали, что это было между Сырокореньем и Гусином. Ней и шедшие за ним поспешно подошли к реке. Она начинала замерзать; дви-

Стр. 287

жение льдин, плывших по течению, было задержано крут тым лзгибом берегов; зимняя стужа подморозила реку окончательно только в этом месте; но дальше, выше и ниже, поверхность еще двигалась!

Это наблюдение сменило первую радость на тревогу. Вражеская река может иметь изменнический вид. Один офицер решился: он с трудом достиг противоположного берега. Он вернулся и объявил, что люди, и, может быть, некоторые лошади могут еще переправиться, что все остальное придется бросить и надо торопиться, так как вследствие оттепели лед начинает таять.

Во время этого ночного перехода по полям колонна, состоявшая из ослабевших людей, раненых и женщин с детьми, не могла идти сжато, чтобы не разъединиться, не рассеяться и не потерять во мраке друг друга из виду. Ней заметил, что с ним находится часть колонны. Несмотря на это, он мог бы переправиться на другой берег, обеспечить себе спасение и подождать там оставшихся. Но эта мысль не пришла ему в голову; она явилась у кого-то другого, но Ней отверг ее! Он дал срок в три часа на стягивание частей и, не волнуясь от нетерпения, закутался в свой плащ и проспал глубоким сном, все три таких опасных часа на берегу реки: у него был темперамент великих людей, сильная душа в крепком теле и изумительное здоровье, без которого не бывает героев.

Наконец около полуночи началась переправа; но те, кто первыми отошли от берега, дали знать остальным, что лед гнется под ними, что они идут по колено в воде; вскоре послышалось, как эта ненадежная опора стала лопаться с ужасным треском. Все были охвачены ужасом!

Ней приказал переправляться только по одиночке; и все продвигались осторожно, не зная иногда в темноте, ступают ли они на льдину или же попадают в расщелину, потому что встречались места, где приходилось миновать большие щели и перепрыгивать с одной льдины на другую, рискуя упасть между ними и исчезнуть навеки. Передние колебались, но сзади им кричали, чтобы они торопились.

Стр. 288

Когда, наконец, после многочисленных жестоких страданий солдаты достигали противоположного берега и начинали считать себя спасенными, то, чтобы взобраться на землю, надо было подняться еще по крутому обледенелому скату. Многие падали обратно на лед, который при падении разбивался и о который разбивались они сами. Говорят, что эта русская река и берег, казалось, спасали их неохотно, как будто были застигнуты врасплох.

Но с особенным ужасом они рассказывали о горе и смятении женщин и больных, когда им пришлось вместе с вещами бросить свои богатства, съестные припасы, словом, все ресурсы и в настоящем и в будущем! Они грабили самих себя, рылись в своих пожитках, то отбрасывали их, то снова хватали и, изможденные от усталости и страданий, падали на обледенелом берегу реки. Они еще содрогались при одном воспоминании о людях, бродивших над этой пропастью, о непрерывном эхе падений, о криках упавших и главным образом о слезах и отчаянии раненых, которые из своих повозок, которых нельзя было переправить по такому хрупкому пути, протягивали руки к товарищам, умоляя не покидать их.

Тогда их начальник попробовал переправить несколько повозок, нагруженных этими несчастными; но на середине реки лед стал опускаться и проломился. На другом берегу сначала слышны были долетавшие из бездны отчаянные душераздирающие крики, заглушенные и прерывавшиеся стоны, затем наступило молчание: все исчезло!

Ней сосредоточенно смотрел на эту пропасть, как вдруг, в сумраке, ему показалось, что там движется какой-то предмет; это был один из этих несчастных, офицер по имени Бриквиль, которому глубокая рана в паху мешала подняться. Он держался на ледяной поверхности. Скоро его можно было ясно различить; он на коленях и руках перебирался с льдины на льдину и приближался к берегу. Сам Ней подобрал и спас его!

Со вчерашнего дня умерло или заблудилось 4 тысячи

Стр. 289

отставших людей и 3 тысячи солдат; пушки и весь обоз были потеряны; у Нея оставалось около 3 тысяч строевых солдат и столько же человек, двигавшихся беспорядочными толпами. Наконец, после стольких жертв, после того, как все, которым удалось перейти, сомкнулись, они снова пустились в путь, и покоренный Днепр стал их союзником.

Продвигались неуверенно, наудачу, как вдруг один из наших, упав, заметил торную дорогу. Она была слишком торной, так как те, которые шли впереди, нагнувшись, в ужасе закричали, что они различают совсем свежие следы большого количества пушек и лошадей. Итак, они избегли одной неприятельской армии только для того, чтобы попасть в средину другой! И теперь едва двигавшиеся должны снова сражаться! Значит, война была повсюду! Но Ней толкал их вперед и, не колеблясь, пошел по этим грозным следам.

Они привели его к селу Гусино, в которое они вступили неожиданно. Здесь они нашли все, чего были лишены с Москвы: жителей, съестные припасы, покой, теплые помещения и сотню казаков, проснувшихся пленными. Переговоры с последними и необходимость дать подкрепиться для дальнейшего пути задержали Нея здесь на некоторое время.

К десяти часам подошли к двум деревням и расположились здесь, как вдруг соседние леса оживились. В то время, пока переговаривались, осматривались и сосредоточивались около той деревеньки, которая ближе к Днепру, из-за деревьев вышли тысячи казаков и окружили несчастное войско пиками и пушками.

То был Платов со всеми своими ордами, следовавшими по берегу Днепра. Они могли поджечь эту деревню и, заметив слабость Нея, покончить с ним; но они простояли в течение трех часов неподвижно, даже не стреляя; никто не мог понять — почему. Они говорили, что у них нет приказа, что в ту минуту их начальник не был в состоянии дать его и что в России никто не осмеливается делать на свой страх.

Стр. 290

Сдержанность Нея сдерживала и их; для этого было достаточно его и нескольких солдат; остальным же он приказал отдыхать до самой ночи. Тогда он послал приказ бесшумно выступать, тихонько перекликаться и продвигаться сомкнутыми рядами. Потом они все разом тронулись в путь. Первый их шаг словно послужил сигналом для неприятеля: грянули все его орудия и разом задвигались все его эскадроны.

При этих звуках безоружные, отставшие солдаты, которых было около 3 или 4 тысяч, пришли в ужас. Это стадо людей блуждало во всех направлениях; они бродили всюду, забирались в ряды солдат, которые гнали их прочь. Нею удалось удержать их между собою и русскими, огонь которых попадал в этих бесполезных людей. Таким образом, наиболее павшие духом послужили прикрытием храбрейшим!

В то же время, защитив свой правый фланг валом из этих несчастных, он вернулся к берегам Днепра, которым он прикрыл свой левый фланг, а сам продвигался дальше, от леса к лесу, от оврага к оврагу, пользуясь малейшими неровностями почвы. Но часто он должен был удаляться от реки; тогда Платов окружал его со всех сторон.

Таким образом( в течение двух дней и на протяжении двадцати лье 6 тысяч казаков все время скакали вдоль обоих флангов его колонны, в которой оставалось всего полторы тысячи вооруженных людей.

Ночь принесла некоторое облегчение, и сначала все вступили во мрак с особой радостью; но если кто-либо останавливался на минуту проститься с теми, кто падал от истощения или ран, то тотчас же терял из виду остальных. Много было тяжелых минут, отчаянных мгновений, однако неприятель выпустил добычу из рук.

Несчастная колонна, несколько успокоенная, продвигалась словно ощупью по густому лесу, как вдруг в нескольких шагах от нее грянуло несколько пушечных выстрелов в лицо шедшим в первых рядах. Охваченные страхом, они подумали, что все кончено, что тут их ко-

Стр. 291

нец, и в ужасе попадали на землю. Ней, видевший, что все погибло, бросился к ним; он приказал бить атаку; он словно предвидел это нападение, почему и воскликнул: — Товарищи, теперь пора вперед! Они в наших руках!

При этих словах пораженные солдаты, считавшие, / что их захватили врасплох, захотели сами застичь врасплох неприятеля; из побежденных, какими они были, они поднялись победителями; они бросились на неприятеля, которого больше не нашли; лишь в лесу раздался шум его поспешного бегства!

Они быстро удалились; но около десяти часов вечера им встретилась небольшая речка, протекавшая в глубоком овраге; надо было переправляться через нее поодиночке, как через Днепр. Казаки, ожесточившиеся на этих несчастных, преследовали их по пятам. Они воспользовались этим моментом; но Ней. прогнал их несколькими выстрелами. С трудом одолели эту преграду, а час спустя голод и усталость заставили их остановиться на два часа в каком-то большом селе.

На следующий день, 19 ноября, с полуночи и до десяти часов утра, они двигались вперед, не встречая других врагов, кроме гористой почвы; но тут колонны Платова появились снова, и Ней повернулся к ним лицом, опираясь на опушку леса. В продолжение всего дня его солдаты видели, как неприятельские ядра опрокидывали деревья, защищавшие их, и разбивали их бивуаки. У французов были лишь мелкие пушки, которыми нельзя было сдерживать артиллерии казаков на достаточном расстоянии.

Когда наступила ночь, маршал подал сигнал, и все двинулись к Орше. Еще накануне туда был послан просить помощи Пшебендовский и пятьдесят кавалеристов. Они .должны были уже прибыть туда, если, впрочем, неприятель еще не занял города.

Офицеры Нея в заключение сказали, что хотя и на остальной части пути они встретили немало жестоких препятствий, но о них, говорили они, не стоит расска-

Стр. 292

зывать. Тем не менее они все время приходили в восторг при имени своего маршала и заставляли других разделять их восхищение, потому что даже равные ему по чину не думали завидовать ему. К тому же Ней не придавал всему этому никакого значения. Поступая так геройски, он делал только то, что ему было свойственно, и если бы не блеск его славы, отражавшийся во всех взорах, и не всеобщие восторги, он и не заметил бы, что совершил геройский подвиг[xxix]!

И этот восторг не был неожиданностью. Каждый день за это последнее время кто-нибудь отличался: то Евгений — 16 ноября, то Мортье — 17 ноября; но Нея с тех пор провозгласили героем отступления!

Едва пять переходов отделяют Оршу от Смоленска. В такой короткий промежуток времени приобрести такую славу! Как мало нужно времени и пространства для того, чтобы обессмертить себя!

Когда Наполеон, находившийся в двух лье, узнал, что явился Ней, он подскочил от радости и воскликнул:

— Значит, я спас своих орлов! Я отдал бы триста миллионов из своей казны для того, чтобы откупиться от потери такого человека[xxx]!

Итак, армия в третий и последний раз перешла через Днепр, — реку, наполовину русскую, наполовину литовскую, но истоки которой всецело русские. Она течет с запада на восток до Орши, где как бы собирается проникнуть в Польшу; но литовские возвышенности, препятствуя этому нашествию, заставляют ее поворотить круто на юг и служить границей обеим странам.

Восемьдесят тысяч русских под начальством Кутузова остановились перед таким незначительным препятствием. До сих пор они были скорее зрителями, чем виновниками наших побед. Мы больше не видели их; армия избавилась от пытки видеть их радость.

Во время этой войны, как это всегда случается, характер Кутузова сослужил ему больше, чем его таланты. Пока нужно было обманывать и замедлять, его лукавый характер, его леность, преклонный возраст действовали

Стр. 293

сами по себе; он оказался для этого подходящим человеком, но не был таковым потом, когда надо было наступать, преследовать, предупреждать, нападать.

Под Смоленском Платов перешел на правую сторону большой дороги, как бы для соединения с Витгенштейном. Все военные действия переместились туда.

Двадцать второго ноября мы с трудом двинулись из Орши к Борисову по широкой дороге, обсаженной двойным рядом больших берез, по талому снегу, по глубокой жидкой грязи. Более слабые тонули в ней; она же задержала и отдала казакам тех из раненых, которые, полагая, что морозы установились прочно, променяли в Смоленске свои повозки на сани.

Среди этой всеобщей гибели случилось одно событие, как бы выхваченное из древней истории. Два моряка-гвардейца оказались отрезанными от своей колонны толпой казаков, накинувшихся на них. Один струсил и хотел сдаться; другой, продолжая отбиваться, крикнул ему, что, если он сделает подобную подлость, он убьет его. Действительно, видя, что его товарищ бросил свое ружье и протягивает руки неприятелю, он выстрелил из ружья и убил его в руках казаков! Потом, воспользовавшись изумлением противников, он быстро снова зарядил свое ружье и стал грозить наиболее наступавшим из них. Таким образом, он держал их на почтительном расстоянии и, отступая от дерева к дереву, добрался до равнины и присоединился к своим.

В первые дни после похода на Борисов в армии разнесся слух о взятии Минска. Даже командиры с унынием смотрели по сторонам: их воображение, измученное таким длинным рядом ужасных зрелищ, предвидело еще более мрачное будущее. В частных беседах многие говорили, что Наполеон, как Карл XII в Украину, привел всю армию в Москву на гибель.



[i] Под «тремя неприятельскими армиями» Сегюр имеет в виду армию Чичагова, наступающую с юга, армию Витгенштейна, двигающуюся с севера и главные силы Кутузова, идущие с востока. Тем самым была создана реальная угроза окружения Великой армии.

[ii] Естественно, розданного провианта хватило далеко не всем солдатам Великой армии. Большую и лучшую часть продовольствия в Смоленске получила Императорская гвардия. Армейским частям достались сущие крохи, которые были съедены в первый же день.

[iii] Вот как описывает этот эпизод-знаменитый русский партизан Денис Давыдов: «Наконец, подошла Старая гвардия, позади коей находился и сам Наполеон. Мы вскочили на коней и снова явились у большой дороги. Неприятель, увидя шумные толпы наши, взял ружье под курок и гордо продолжал путь, не прибавляя шагу. Сколько ни покушались мы оторвать хоть одного рядового от этих сомкнутых колонн, но они, как гранитные, пренебрегая всеми усилиями нашими, оставались невредимы; я никогда не забуду свободную поступь и грозную осанку их, всеми родами смерти испытанных воинов. Осененные высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, белых ремнях, с красными султанами и эполетами, они казались маковым цветом среди снежного поля. Все наши азиатские атаки не оказывали никакого действия против сомкнутого европейского строя, колонны двигались одна за другой, отгоняя нас ружейными выстрелами и издеваясь над нашим вокруг них бесполезным наездничеством. В течение этого дня мы взяли еще одного генерала, множество обозов и до 700 пленных, но гвардия с Наполеоном прошла посреди толпы казаков наших, как стопушечный корабль перед рыбачьими лодками». (Давыдов Д. Сочинения. М., 1962, с. 370—371). Этот эпизод, лишний раз весьма красноречиво и убедительно показывает, что, несмотря на все тяготы и лишения, несмотря на все ужасы, которые выпали на долю Великой армии, во время отступления из России Императорская гвардия по-прежнему оставалась безупречно организованной, великолепно обученной и вооруженной грозной силой, отличающейся мужеством, стойкостью, товариществом, боевой спайкой, дисциплиной, презрением ко всякой опасности и преданностью до конца своему императору!

[iv] Милорадович с двумя пехотными корпусами и одним кавалерийским вышел к Старой Смоленской дороге у села Серлино, отрезав тем самым от главных сил Наполеона три корпуса — 1-й Даву, 3-й Нея и 4-й Богарне.

[v] Евгений Богарне был сыном первой жены Наполеона Жозефины Богарне от ее первого брака с генералом Александром Богарне, и таким образом, являлся пасынком Наполеона.

[vi] 2-я гвардейская пехотная дивизия, генерала Рогэ включала в себя бригаду Ланабера, бригаду Буалдье. Кроме того, в сражении под Красным принял участие 3-й голландский гренадерский полк Императорской гвардии (входил в состав 3-й гвардейской пехотной дивизии Дорссена (затем Кюриаля) в бригаду Кюриаля (затем Мишеля). Полки тиральеров, вольтижеров входили в Молодую гвардию, а полки фузилеров-гренадер, фузилеров-егерей и 3-й полк пеших гренадёр (голландский) — в Среднюю гвардию. По сути дела, сражение под Красным явилось для гвардейской пехоты Наполеона первым активным участием в боевых действиях во время русского похода 1812 г. Использование Императорской гвардии, которую Наполеон берег до последнего момента, в сражении по Красным было обусловлено тем, что к этому времени армейская пехота являлась уже полностью дезорганизованной, а гвардейские части по-прежнему сохраняли боеспособность.

[vii] Внезапная ночная атака Молодой и Средней гвардии полностью удалась. Отряд Ожаровского был выбит из Красного, французы расчистили путь по Старой Смоленской дороге к местечку Ляды. Кутузов приказал 35 тысячам своих солдат отступить на юг. Кстати, сражение при Красном подтвердило справедливость отказа Наполеона вводить в бой Императорскую гвардию в Бородинском сражении (за что его многие из приближенных критиковали) и в других битвах. Если бы гвардия Наполеона понесла потери в предыдущих сражениях (в том числе и при Бородино), вряд ли она могла бы так удачно действовать при Красном и затем сражаться на Березине.

[viii] Масштабы сражения при Красном до сих пор оцениваются по-разному. Многие отечественные историки, как дореволюционные (Бутурлин Д. П., Михайловский-Данилевский А. И.), так и советские (Жилин П. П., Гарнич Н. Ф.) считали битву под Красным крупнейшей победой Кутузова над Наполеоном. Однако есть и иное мнение по поводу результатов Краснинского сражения. Например, Дэвид Чандлер заявляет о том, что все утверждения Кутузова о своей победе при Красном являлись на самом деле «пропагандистской ложью. В этом сражении был побит именно Кутузов». (Чандлер Д. ук. соч., с. 506). Недовольны были результатами боевых действий под Красным и некоторые русские военачальники, например, А. П. Ермолов, резко критиковавший действия Кутузова в этом бою, или Денис Давыдов, заявлявший: «Сражение под Красным, носящее у некоторых военных писателей пышное название трехдневного боя, может быть по всей справедливости названо лишь трехдневным поиском голодных, полунагих французов, подобными трофеями могли гордиться ничтожные отряды вроде моего, но не Главная армия». (Давыдов Д. В. Соч. М., 1962, с. 541—542). Что касается количества потерь, понесенных обеими сторонами в сражении под Красным, то Е. В. Тарле утверждал, что потери французов составили 14 тысяч человек, из них около 5 тысяч убитыми и ранеными, остальные попали в плен (Тарле Е. В. ук. соч., с. 365). По данным штаба Кутузова, потери армии Наполеона составили 19,5 тысячи человек пленными, 209 орудий и 6 знамен. (См. А. Н. Троицкий. Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты. С. 289-290). По данным Д. П. Бутурлина, французы потеряли 10 тысяч убитых и 26 тысяч пленных, у М. И. Богдановича находим цифры в 6 тысяч убитых и 26 тысяч пленных (Богданович М. И. ук. соч., Т. 3, с. 43). Русские потери, по данным Военного-ученого архива, оказались 2 тысячи убитыми и ранеными (Троицкий Н. А. ук. соч., с. 290)

[ix] В Красном был оставлен маршал Мортье с Молодой гвардией дожидаться подхода корпусов Даву и Нея, а сам Наполеон вместе со Старой гвардией и кавалерией Мюрата на-правился: к Лядам, туда же, куда накануне ушел Евгений Богарне. Наполеон не имел возможности долго находиться в Красном. Одна из причин, которая побуждала французского императора начать отход немедленно, даже не дожидаясь приближения маршала Нея, заключалась в том, что, по данным кавалерийской разведки, Тормасов приближался к Орше и к днепровским переправам. Наполеон во что бы то ни стало должен был опередить его.

[x] Пехотная дивизия генерала Клапареда, приданная Молодой гвардии, включала в себя Вислинский легион (Легион великого герцогства Варшавского), всего 4 пехотных полка.

[xi] 5 (18) ноября остатки 1-го корпуса Даву с боем прорвались к Красному, неся огромные потери убитыми, ранеными, обмороженными и пленными, теряя обозы и пушки. Русским удалось захватить личный обоз маршала. Среди трофеев, которые были в нем, находился и маршальский жезл самого Даву.

[xii] Речь идет об вышеупомянутом 3-м полке пеших гренадер Императорской гвардии, состоявшем из голландцев.

[xiii] 1-й стрелковый, или 1-й тиральерский полк.

[xiv] Генерал Л. Ф. Делаборд - командир 1-й гвардейской пехотной дивизии, входившей в корпус Молодой гвардии.

[xv] Сражение при Красном явилось одним из выдающихся подвигов Императорской гвардии Наполеона. Прикрывая отступление основных сил французской армии, гвардейцы, окруженные со всех сторон, несколько часов сражались с численно превосходящим противником, отражая одну атаку за другой. Прорваться удалось лишь горстке храбрецов, отступавших под градом ядер, пуль и картечи, отражавших штыками вражеские атаки и уносивших с собой раненых.

[xvi] На складах Минска хранилось два миллиона продовольственных пайков.

[xvii] 2 (15) ноября русские войска под командованием генерала Сакена атаковали 7-й саксонский корпус Ренье. Шварценберг со своими австрийцами, решив оказать помощь 7-му корпусу, двинулся в направлении на юго-восток. Это перемещение Шварценберга оставило открытым проход для армии адмирала Чичагова. 3 (16) ноября Чичагов со своими основными силами прошел между флангом и центром наполеоновских войск, выбил из Минска незначительный вражеский гарнизон и вынудил его отступить к Борисову.

[xviii] Генерал Домбровский получил приказ любой ценой удерживать борисовский плацдарм и реку Березина. Удино, герцог Реджино, 11 (24) ноября должен был контратаковать русские войска у Борисова и осуществить движение на Минск, а Виктор, поддерживая Удино, должен был своим корпусом создать оборонительный фланг к северу от Борисова и сдерживать там русские войска Витгенштейна.

[xix] «Aux armes!» по-французски переводится как «К оружию!», «В ружье!»

[xx] К вечеру 8 (21) ноября авангард французской армии во главе с Наполеоном находился в Каменске, неподалеку от реки Бобр, притока Березины. Арьергард, который составляли части Богарне и Даву, располагался еще возле Орши.

[xxi] В ночь с 7 на 8 (20 на 21) ноября 1812 г. остатки 3-го армейского корпуса маршала Нея переправились через Днепр по льду у Сырокоренья и соединились с основными частями армии Наполеона. Ней привел с собой всего лишь 800-900 человек — жалкие остатки 3-го корпуса, некогда бывшего грозной силой.

[xxii] Согласно приказу Наполеона от 14 ноября, отданному в Смоленске, 3-й армейский корпус маршала Нея должен был выполнять роль арьергарда. Семнадцатого ноября солдаты Нея должны были разрушить Смоленск и начать отход вслед за основными силами. Однако император решил ускорить отход из Смоленска, назначив его 15 ноября. Согласно новому плану Наполеона, корпус Нея должен был выступить из Смоленска 16 числа, но этого нового приказа Ней по каким-то непонятным причинам не получил. В итоге, когда Ней выступил из Смоленска в ночь на 17 ноября, образовался большой разрыв между идущим впереди 1-м корпусом Даву и 3-м корпусом Нея, что создавало для 3-го корпуса возможность быть легко отрезанным и окруженным противником, а £ дальнейшей перспективе — плененным либо уничтоженным. Кстати, Н. А. Троицкий, ссылаясь на мемуары А. Коленкура, в качестве одной из причин задержки Нея в Смоленске указывает, что 3-й корпус пришел туда последним «и надолго задержался там, чтобы «запасти хлеб для своих солдат», ибо Наполеон, занятый обеспечением своей гвардии, не позаботился о 3-м корпусе» (Н. А. Троицкий. ук. соч., с. 507). Ней выступил из Смоленска, имея с собой 6 тысяч солдат, 12 пушек и кавалерийский эскадрон, а по другим данным (см. Коленкур А. «Мемуары», А. М. Васютин-ский «Французы в России») у Нея было 6 тысяч солдат, 6 пушек, и менее эскадрона кавалерии (взвод охраны).

[xxiii] «Русским старцем» Сегюр уничижительно именует М.И.Кутузова. Когда 3-й корпус Нея 5 (18) ноября подошел к Красному, войска Милорадовича уже перерезали ему путь. У Милорадовича было во много раз больше солдат и артиллерии, нежели у Нея. По утверждениям Р. Делдерфилда, в этом сражении с арьергардом Нея «русских насчитывалось 60 тысяч человек» (см. Делдерт филд Д. Ф, Маршалы Наполеона. Исторические портреты, М., 2001, с. 308). Так это или нет, но на самом деле численное превосходство русских являлось подавляющим, тем более что у Нея большинство солдат были голодны, больны, измучены походом.

[xxiv] Милорадович направил к Нею парламентера с предложением о капитуляции, но при этом по какой-то причине забыл отдать своей артиллерии приказ прекратить огонь. Переговоры под огнем, как известно, не ведутся!

[xxv] «Ней воззрился на русского офицера с изумлением: «Сдаться? Мне, маршалу Франции? Не я — моя сабля найдет выход отсюда!» Офицер был ошеломлен». (Делдерфилд. ук. соч., с. 308).

[xxvi] В 3-м Армейском корпусе Нея в составе 11-й пехотной дивизии генерала Разу имелся Иллирийский полк.

[xxvii] «Ней отдал приказ идти на восток, а когда некоторые из его офицеров начали протестовать, воскликнул: «Ладно, тогда я возвращаюсь в Смоленск один!» (Делдерфилд. ук. соч., с. 308).

[xxviii] Ней приказал своим солдатам разжечь множество костров, дабы обмануть противника, который посчитал, что французы разбили на ночь бивак. Хитрость Нея удалась. Русские, находясь в полной уверенности, что французские войска остаются на месте и предвкушая скорую капитуляцию одного из самых прославленных полководцев Наполеона, не заметили, как Ней ушел. Только на рассвете русские солдаты поняли свою ошибку, и в погоню за Неем пустились казаки Платова.

[xxix] Во время этого марша Ней постоянно поддерживал своих солдат, ободрял их «малопристойными шутками по поводу внешнего вида и трусости неприятеля. Так, шутя и глумясь над врагом, он стрелял и снова заряжал свое ружье, но казаки не рассыпались по сторонам в поисках более легкой добычи». (Делдерфилд, ук. соч., с. 310). (Ссылка на Делдерфилда, сугубо популярного писателя, не слишком-то уместна. С тем же успехом можно было сослаться на г-на Радзинского — примечание Константина Дегтярева.)

[xxx] За этот подвиг Наполеон назвал маршала Нея «храбрейшим из храбрых».

Оцифровка и вычитка -  Константин Дегтярев, 2004



Рейтинг@Mail.ru