Текст соответствует изданию:
 
Ф-П. де Сегюр «Поход в Россию. Записки адъютанта императора Наполеона I» 
Смоленск, «Русич», 2003

© «Русич» Разработка серии
© Тарасевич Б.А. Предисловие, примечания, приложение

© Васин Н., Пименова Э. Перевод

Оглавление

Филипп-Поль де Сегюр

Поход в Россию

Глава V 

МАЛОЯРОСЛАВЕЦ

В южной части Москвы, около заставы, одно из самых обширных ее предместий прорезывается двумя большими дорогами; обе они идут на Калугу: одна, левая, более старая; другая — новая. Именно на первой Кутузов разбил Мюрата. По этой самой дороге Наполеон и вышел из Москвы 19 октября[i], заявив своим офицерам, что он идет к границам Польши через Калугу и Смоленск. Потом, показав на безоблачное еще небо, сказал им: «Неужели в этом сияющем солнце вы не узнаете моей звезды!» Но этот призыв к своей звезде и мрачное выражение лица доказывало, что он не так спокоен, как хочет показать!

Наполеон, войдя в Москву с 90 тысячами строевых солдат и 20 тысячами больных и раненых, выходил из города более чем со 100 тысячами здоровых солдат[ii]; там он оставил только 1200 больных[iii]. Пребывание в Москве, несмотря на ежедневные потери, дало ему возможность предоставить пехоте отдых, пополнить провиант, увеличить силы на 10 тысяч человек и разместить или вывести большую часть раненых. Но с первого же дня он мог заметить, что его кавалерия и артиллерия скорее плетутся, чем идут.

Печальным предчувствиям нашего военачальника способствовала еще одна ужасная картина. Армия еще с прошлого дня выступала из Москвы без малейшего перерыва. В этой колонне в 140 тысяч человек и приблизительно 50 тысяч лошадей всех родов, 100 тысяч солдат, шедших во главе, с ранцами, в полном вооружении, с 550 пушками и 2 тысячами артиллерийских повозок, на-

Стр. 194

поминали еще всемирных победителей. Но остальные, в огромной своей части, походили на орду татар после удачного набега. Здесь, на бесконечном расстоянии, в три или четыре линии, была полная смесь карет, фур, богатых экипажей и всевозможных повозок[iv]. Здесь трофеи в виде русских, турецких и персидских знамен, и гигантский крест с колокольни Ивана Великого; там — русские крестьяне, бородатые, сопровождавшие или несшие нашу добычу, часть которой они составляли сами; многие везли тачки, наполнив их всем, что они могли захватить. Безумные, они не смогут продержаться до конца дня; но для их жадности ничего не значили восемьдесят верст пути и предстоящие сражения!

Особенно бросалась в глаза толпа людей всех национальностей, без мундиров, без вооружения и слуг, ругавшихся на всех языках, подгонявших криками и ударами тощих лошадей, в веревочной сбруе тащивших изящные экипажи. Последние были наполнены или провизией, или добычей, уцелевшей от пожара. В них были и француженки с детьми. Прежде эти женщины были счастливыми обитательницами Москвы: теперь они бежали от ненависти москвичей, которую вызвало на их головы нашествие: армия была единственным их убежищем. За армией также следовало несколько русских девушек, добровольных пленниц.

Можно было подумать, что видишь перед собой какой-то караван, бродячее племя или, скорее, древнюю армию, возвращавшуюся после большого набега с пленниками и добычей.

Нельзя было понять, как сможет голова этой колонны тащить за собой и содержать в течение такого долгого пути такой тяжелый хвост.

Несмотря на ширину дороги и усилия своего эскорта, Наполеон с трудом мог пробираться сквозь эту невообразимую кашу. Не было никакого сомнения, что, чтобы избавиться от всей этой тяжести, нам достаточно было попасть на какую-нибудь узкую дорогу, или идти несколько ускоренным шагом, или подвергнуться нападению

Стр. 195

казаков; но только судьба или враг имели право так помочь нам. Император же прекрасно сознавал, что он не может ни отнять у своих солдат плоды стольких лишений, ни упрекнуть их за них. Кроме того, съестные припасы скрывали добычу; а он, которой не мог обеспечить своих людей провиантом, — мог ли он запретить им везти это? Наконец, так как военных повозок не было, эти кареты были единственным спасением для больных и раненых.

Поэтому Наполеон молча миновал этот бесконечный хвост, который он тащил за собой, и поехал вперед по старой Калужской дороге. Он продвигался в этом направлении несколько часов, объявив, что идет, чтобы разбить Кутузова на самом поле его победы. Но вдруг в середине дня, с высоты Краснопахорской усадьбы, где он остановился, он внезапно повернул со своей армией вправо и в три перехода, по полям, достиг новой Калужской дороги[v].

Среди этого маневра его захватил дождь, испортил проселочные дороги и заставил его остановиться. Это было большое несчастье. С трудом удавалось вытаскивать из грязи пушки.

Все же император маскировал свое движение при помощи корпуса Нея и остатков кавалерии Мюрата, находившихся за рекой Мочей и в Воронове. Кутузов, обманутый этой уловкой, все еще ждал Великую армию на старой дороге, тогда как 23 октября, перебравшись целиком на новую дорогу, она должна была сделать только один переход, чтобы спокойно пройти мимо него и прийти раньше него в Калугу.

Письмо Бертье к Кутузову, помеченное первым днем этого обходного движения, было последней попыткой к перемирию и в то же время, может быть, военной хитростью без удовлетворительного ответа.

Двадцать третьего октября императорская квартира была в Боровске. Эта ночь была приятна императору: он узнал, что в шесть часов вечера Дельзон со своей дивизией, находившейся в четырех лье впереди него, нашел

Стр. 196

Малоярославец и окружавшие его леса пустыми; это была прочная позиция против Кутузова и единственное место, в котором он мог бы отрезать нас от новой Калужской дороги.

Сначала император хотел обеспечить этот успех своим присутствием: был даже отдан приказ к выступлению, и, неизвестно почему, он отменил его. Весь этот вечер провел он на лошади недалеко от Боровска, слева от дороги, с той стороны, где предполагал встретить Кутузова. Под проливным дождем он осматривал местность, словно она должна была сделаться полем сражения. На другой день, 24 октября, он узнал, что у Дельзона отбивают Малоярославец[vi]; этим он ничуть не был смущен, — потому ли, что верил в успех, потому ли, что не был уверен в своих планах.

Поэтому он поздно и не спеша выехал из Боровска, как вдруг до него донесся шум очень оживленного сражения. Тогда он почувствовал беспокойство; он поспешил взобраться на возвышенность и прислушаться. Разве он не слишком быстро шел, когда обходил левый фланг Кутузова?

И в самом деле, поговаривали, что во всем этом движении чувствовалась леность, результат продолжительного отдыха. Москва отстоит от Малоярославца только на сто десять верст; чтобы их пройти, достаточно было четырех дней, а на это было употреблено шесть дней. Но армия, перегруженная провиантом и добычей, была тяжела, дороги топкие. Пришлось потратить целый день на переход реки Нары и ее болота, а также на стягивание различных корпусов. К тому же, проходя так близко от неприятеля, надо было сражаться, чтобы не подставить ему слишком удлиненный фланг. Как бы то ни было, все наши несчастья надо начинать считать с этого привала.

Между тем император все прислушивался: шум возрастал.

— Значит, это битва! — воскликнул он. Каждый выстрел терзал его, потому что здесь дело шло не о победе, а о самосохранении, и он торопил следовавшего за ним

197,

Даву; но этот маршал явился на поле сражения только к ночи, когда все было решено.

Император видел конец сражения, но помочь вице-королю не мог. Группа терских казаков захватила одного из офицеров недалеко от него.

Когда наступила ночь, ему все объяснил генерал, присланный принцем Евгением:

«Вчера Дельзон не встретил совсем неприятеля в Малоярослвце: но он не счел возможным поместить всю свою дивизию в этом городе, расположенном на возвышенности, за рекой, за оврагом, в который его легко могло бы отбросить неожиданное ночное нападение. Поэтому он остался на низменном берегу Лужи, занял город и поручил наблюдение за возвышенным берегом только двум батальонам.

Ночь приходила к концу; было четыре часа утра; в бивуаках Дельзона все спали, за исключением нескольких часовых, как вдруг из леса с ужасным криком выскочили русские под начальством Дохтурова. Часовые были отброшены на свои посты, посты на батальоны, батальоны — на дивизию; это была уже не рукопашная стычка, так как русские выставили пушки! С самого начала сражения выстрелы раздавались за три лье отсюда и сообщили вице-королю о серьезном сражении».

В рапорте было добавлено: «В это время подоспел принц Евгений с несколькими офицерами; его дивизия и гвардия вскоре явились за ними. По мере того, как он приближался, перед ним развертывался обширный, очень оживленный амфитеатр; основанием его служила река Лужа, и уже тучи русских стрелков отбивали ее берега».

За ними с городских высот их авангард направил свой огонь на Дельзона; сзади, по возвышенности, спешила двумя длинными черными колоннами вся армия Кутузова. Видно было, как она рассыпалась и окапывалась по этому открытому спуску, в полулье в диаметре, откуда она, благодаря своему численному превосходству и своей позиции, господствовала над всем. Она уже расположилась и по старой Калужской дороге, которая вчера была

Стр. 198

свободна и которую мы могли занять и бежать по ней, но теперь Кутузов будет шаг за шагом защищать ее.

В это же время неприятельская артиллерия захватила высоты, которые с той стороны подходят к берегу; ее огонь простреливает дно оврага, в котором скрылся Дельзон со своими войсками. Положение было невозможное, и всякое замедление стало бы погибельно. Выходом из него могло стать или поспешное отступление, или стремительная атака; а так как отступать надо было все-таки вперед, то вице-король и дал приказ к атаке.

Пересекая Лужу по узкому мосту, большая Калужская дорога вступает в Малоярославец по дну оврага, который входил в самый город. Русские в большом количестве заполняли эту дорогу. Дельзон со своими французами бросился по ней очертя голову; утомленные русские были опрокинуты: они отступали, и вскоре наши штыки заблестели на высотах[vii].

Дельзон объявил победу, считая, что она обеспечена за ним. Ему надо было только войти в черту строений, но его солдаты колебались. Он двинулся вперед; он подбадривал их жестами, голосом и собственным примером, как вдруг в лицо ему ударила пуля и свалила его. Тогда к нему бросился его брат, закрыл его своим телом, сжал его в своих объятьях, хотел вынести его из огня и толкотни; но вторая пуля поразила его самого, и оба брата одновременно испустили дух[viii].

Эта потеря наносила большой ущерб, который надо было заместить. Гильеминр заменил Дельзона; сначала он послал сотню гренадер на кладбище, из-за стен которого они и открыли стрельбу. Кладбищенская церковь, расположенная влево от большой дороги, господствовала над последней: ей-то мы и обязаны победой. Пять раз за этот день по этой дороге проходили русские войска, преследовавшие наши, и пять раз выстрелы с кладбища, посылаемые им с боков, то сзади, приводили их в смятение и задерживали натиск; потом, когда мы снова перешли в Наступление, эта позиция поставила их между двух огней и обеспечила успех нашей атаки.

Стр. 199

Едва этот генерал занял такую диспозицию, как тучи русских набросились на него; его снова отбросили к мосту, где стоял Богарне, наблюдавший за сражением и подготовлявший резервы. Сначала посылаемые им подкрепления оказались очень слабыми; и, как это всегда бывает, каждый их них, не будучи в состоянии оказать большого сопротивления, погибал безо всякого результата[ix].

Наконец, в дело была пущена вся 14-я дивизия[x]; тогда битва в третий раз охватывает высоты. Но как только французы выходили из линии строений, как только они удалялись от главного пункта, из которого вышли, как только они показывались на лугу, где были открыты, где поле действия расширяется, их оказывалось недостаточно: расстреливаемые огнем всей армии, войска приходили в смятение и останавливались; к русским подходили все новые силы[xi], и наши поредевшие ряды отступили, тем более, что неровность места увеличивала беспорядок среди них; им опять пришлось поспешно спуститься, бросив все.

Но ядра подожгли за ними деревянный город; отступая, они попали на пожар; огонь толкал их на огонь. Русские ополченцы озверели, как фанатики, наши солдаты рассвирепели; дрались врукопашную; схватив друг друга одной рукой, другой нанося удары, и победитель, и побежденный скатывались на дно оврага или в огонь, не выпуская своей добычи. Здесь раненые и умирали, или задохнувшись в дыму, или сгорев в головнях. Вскоре их скелеты, почерневшие и скорченные, представляли ужасный вид, в котором глаз едва мог найти остатки человеческой формы.

Однако не все одинаково исполняли свой долг; один командир, большой говорун, был замечен за тем, что спустившись на дно оврага, проводил время в разговорах, когда надо было действовать. Он держал при себе в этом безопасном месте ровно столько солдат, сколько нужно было для того, чтобы оправдать свое присутствие в этом овраге, предоставляя остальным своим подчиненным действовать наугад, каждому порознь, как им там вздумается.

Стр. 200

Оставалась еще 15 дивизия[xii]. Вице-король вызвал ее; она двинулась вперед, послав одну бригаду влево, в предместье, а другую вправо в город. Это были итальянцы, рекруты, здесь они сражались в первый раз. Они побежали вверх с криками энтузиазма, не понимая опасности или презирая ее — по той странной особенности, благодаря которой жизнь в ее расцвете менее ценится чем на склоне лет, или может быть потому, что молодые меньше боятся смерти, не чувствуя ее приближения, и в этом возрасте, богатом всеми дарами природы, они расточают свою жизнь, как им вздумается.

Столкновение было ужасное; все снова было завоевано, в четвертый раз, и снова все потеряно. Вначале более горячие, чем пожилые солдаты, они быстрее остыли и бегом вернулись к старым батальонам, которые поддержали их и заставили снова броситься в битву.

Это было именно в тот момент, когда русские, воодушевляемые своим все время возраставшим количеством и увеличивающимся успехом, спустились с правого фланга, чтобьГ овладеть мостом и отрезать нам всякое отступление. У принца Евгения оставался последний резервной сам повел его со своей гвардией. Увидев их, услышав их крики, остатки 13-й, 14-й и 15-й дивизий воспрянули

Стр. 201

духом; они сделали последнее могучее усилие, и в пятый раз сражение снова перешло на высоты.

В то же самое время полковник Перальди и итальянские охотники штыками[xiii] оттеснили русских, которые уже почти достигли левой стороны моста и, не переводя духа, опьяненные дымом и огнем, сквозь который они прорывались, и своей победой, они устремились дальше на возвышенную равнину и хотели захватить неприятельские пушки; но один из глубоких оврагов, которыми изборождена русская почва, заставил их остановиться под убийственным огнем. Их ряды разорвались, неприятельская кавалерия напала на них; они были отброшены к садам предместья. Здесь они остановились и снова сомкнулись. Дюрье, Джифинга, Трезель, французы и итальянцы — все с ожесточением отстаивали верхний вход в город, и русские, наконец отбитые, отступили и сосредоточились на Калужской дороге, между лесом и Малоярославцем[xiv].

Таким образом, 18 тысяч французов, стоявших в глубине оврага, победили 50 тысяч русских, расположившихся над их головами и имевших все преимущества, которые может дать город, построенный на крутом подъеме[xv]!

Все же армия с грустью смотрела на это поле сражения, где были ранены и пали семь генералов и четыре тысячи французов и итальянцев. Потери неприятеля не тешили, они не были вдвое больше, и их раненые были подобраны[xvi]. Кроме того, приходило на память, что при подобном положении Петр I, пожертвовав десятью русскими за одного шведа, не только считал, что потери были равные, но и даже выиграл в такой ужасной сделке[xvii]. Особенно тяжело было при мысли, что такая кровавая схватка могла быть бесполезной.

На самом деле, костры, загоревшиеся слева от нас в ночь с 23 на 24 октября, указывали на приближение русских к Малоярославцу; и в то же время было видно, что мы движемся медленно, что сюда беспечно продвигается только одна дивизия, отошедшая на три лье от резерва;

Стр. 202

что армейские корпуса находятся далеко один от другого. Куда же девались быстрые и решительные движения при Маренго, Ульме и Экмюле? Почему такое расслабление и тяжелое движение при таких критических обстоятельствах? Неужели нас так стесняют артиллерия и обоз? Это было наиболее правдоподобно.

Когда император слушал рапорт об этой битве, он находился в нескольких шагах вправо от большой дороги, в глубине оврага, на берегу речки, в деревне Городне, в старой развалившейся деревянной избе ткача. Она была в полулье от Малоярославца, возле одного из изгибов Лужи. И в этой-то источенной червями избе, в грязной, темной комнатке, разделенной пополам холщовой занавеской, решалась судьба армии и Европы!

Первую часть ночи Наполеон провел, выслушивая рапорты. Все доказывало, что неприятель готовится на следующий день к сражению, а наши находят нужным избежать его. В одиннадцать часов пришел Бессьер. Этот маршал был обязан своим возвышением почтенным заслугам и любви Наполеона, который привязался к нему, как к своему созданию. Правда, нельзя было сделаться фаворитом Наполеона так, как у всякого монарха. Для этого следовало, по крайней мере, долго прожить с ним, выказать свою полезность, так как он не уделял много внимания приятному; затем необходимо было быть более чем простым свидетелем стольких побед; л утомленный император приучался смотреть теми глазами, которые, как ему казалось, он сам создал.

Он отправил этого маршала осмотреть расположение неприятеля. Бессьер повиновался; он тщательно объехал весь фронт позиции русских. «Их нельзя атаковать» — таков был его вывод.

— О Боже! — воскликнул император, всплеснув руками. — Вы хорошо все осмотрели? Неужели это правда? Вы мне ручаетесь за это?

Бессьер подтвердил свое донесение: он заявил, что «достаточно трех гренадеров для задержания армии». Наполеон с подавленным видом, скрестив руки, опустил

Стр. 203

голову и углубился в печальные размышления. «Его армия победоносна, а он побежден! Его путь отрезан, планы расстроены; Кутузов, старик, скиф, предупредил его! И он не может обвинять свою звезду! Разве не ясно было, что солнце Франции следовало за ним и в Россию? Разве еще вчера дорога в Малоярославец не была свободна? Значит, не счастье изменило ему; не он ли сам изменил своему счастью?»

Углубившись в бездну таких безотрадных мыслей, он впал в такое состояние, что ни один из его приближенных не мог добиться от него ни одного слова. Только после долгих настойчивых вопросов он молча слегка кивал головой. Наконец, он захотел отдохнуть немного; но его мучила жгучая бессонница. Весь остаток этой жестокой ночи он то ложился, то вскакивал, беспрестанно звал к себе, хотя ни одним словом не обнаруживал своей тоски: только по беспокойным его движениям можно было ,судить о волнении души.

Около четырех часов утра один из его ординарцев, принц Аренберг, предупредил его, что в темноте по лесу, благодаря неровностям места, казаки проскользнули между ними и аванпостами. Император только что послал Понятовского на правый фланг, в Каременское. Он так мало ожидал неприятеля, что не позаботился об укреплении правого фланга. Наполеон не обратил внимания на донесение своего ординарца.

Двадцать пятого октября, как только солнце показалось на горизонте, он сел на лошадь и поехал по Калужской дороге, которая теперь была для него только малоярославской дорогой[xviii]. Чтобы достигнуть моста в этот город, надо проехать через длинную долину шириной в поллье, которую окружает своим изгибом Лужа; за императором следовало только несколько офицеров.

Четыре эскадрона его обычной свить!, не будучи предупреждены, торопились догнать его, но еще не догнали. Дорога была покрыта лазаретными и артиллерийскими фурами и богатыми экипажами; это была внутренняя часть армии; все двигались без всяких опасений.

Стр. 204

Сначала вдали справа показалось несколько небольших отрядов, потом стали приближаться большие черные линии войск. Тогда поднялась тревога; уже несколько женщин и кое-кто из челяди бегом бросились назад, ничего не слушая, не отвечая на вопросы, с испуганным видом, потеряв голос и не переводя духа. В то же время ряды экипажей в нерешительности остановились; среди них поднялась суматоха; одни хотели продолжать путь, другие вернуться; экипажи сталкивались, опрокидывались; вскоре образовалась толчея и полнейший беспорядок. Император смотрел и улыбался, продолжая продвигаться вперед и наблюдая этот панический страх. Его адъютанты подозревали, что это казаки, но они приближались такими правильными взводами, что еще брало сомнение; и если бы эти негодяи не закричали, по своему обыкновению, при атаке, как они поступают, чтобы заглушить в себе страх перед опасностью, Наполеону быть может, не удалось бы вырваться из их рук. Опасность эта еще увеличивалась тем, что сначала эти возгласы были приняты за крики: «Да здравствует император!»

Это был Платов и 6 тысяч казаков, которые позади нашего победоносного авангарда попытались перейти реку, низину и большую дорогу, уничтожая все на своем пути; и в тот самый момент, когда император, спокойный среди своей армии, в оврагах извилистой реки продвигался, не допуская даже мысли о таком дерзком проекте, казаки приводили его в исполнение!

Бросившись вперед, они приближались так быстро, что Рапп едва успел сказать императору: «Это они, вернитесь!» Император, потому ли, что плохо видел, или потому, что считал унизительным бежать, заупрямился; и его почти уже схватили, когда Рапп взял за повод его лошадь и повернул ее назад, закричав ему: «Это необходимо!» И действительно, надо было бежать. Наполеон же, при своей гордости, не мог решиться на это. Он обнажил шпагу, принц Невшательский и обершталмейстер последовали его примеру; и, став влево от дороги, они стали ждать орду. Их разделяло всего сорок шагов. Рапп едва успел повернуться лицом к этим варварам, как один из них так сильно вонзил копье в грудь его лошади, что опрокинул его на землю. Другие адъютанты и несколько гвардейских кавалеристов подняли этого генерала. Этот поступок, храбрость Лекульте[xix], мужество двух десятков офицеров и стрелков, и в особенности жадность к грабежу этих варваров спасли императора[xx]!

Однако им достаточно было только протянуть руку, чтобы схватить его, потому что в ту же минуту орда, пересекая дорогу, смяла все — лошадей, людей, экипажи, нанося раны и убивая обозных солдат, которых они оттаскивали в лес, чтобы там их обобрать; потом, повернув лошадей, впряженных в орудия, они повели их по полям. Но они одержали только минутную победу. Примчалась гвардейская кавалерия: при виде ее они побросали добычу и обратились в бегство; они пронеслись подобно потоку, правда, оставляя за собой ужасные следы, но побросав то, что удалось им захватить.

Однако некоторые из этих варваров показались отважными до дерзости. Они возвращались шагом между нашими эскадронами, снова заряжая спокойно свои ружья. Казаки рассчитывали на неповоротливость наших лучших кавалеристов и на легкость своих лошадей, кото-

Стр. 206

рых они подгоняли нагайками. Их бегство совершилось в полном порядке; они несколько раз оборачивались, правда, вне выстрела, так, что оставили только несколько человек раненых и ни одного пленника. Наконец, они заманили нас в овраг, поросший кустарником, где их орудия поджидавшие их, принудили нас остановиться. Все это наводило на размышления. Наша армия была измучена, а война снова возобновлялась во всей своей силе!

Император, пораженный удивлением, что осмелились на него напасть, стоял до тех пор, пока равнина не была очищена; потом он въехал в Малоярославец, где вице-король показал ему преодоленные накануне препятствия.

Само место достаточно говорило о них. Никогда еще поле битвы не представляло такой ужасной картины! Изрытая поверхность земли, окровавленные развалины; улицы, которые можно различить только по длинной веренице трупов и человеческих голов, раздавленных лафетами; раненые, выползавшие еще из развалин и испускавшие жалобные стоны; наконец, мрачное пение гренадеров, воздававших последние печальные почести останкам своих убитых полковников и генералов, — все указывало на отчаянную стычку. Говорят, император видел в этом только одну славу; он воскликнул: «Честь такого прекрасного дня всецело принадлежит принцу Евгению!» Но, уже охваченный мрачным предчувствием, он был потрясен этим зрелищем. Потом он отправился на высокий берег.

Товарищи! Помните ли вы это злосчастное поле, на котором остановилось завоевание мира, где двадцать лет побед рассыпались в прах, где началось великое крушение нашего счастья? Представляете ли вы еще этот разрушенный и окровавленный город, эти глубокие овраги и леса, которые окружают высокую долину, образуя из нее как бы замкнутое поле? С одной стороны — французы, уходившие с севера, которого они избегали; с другой, у опушек лесов, — русские, охранявшие юг и старавшиеся отбросить нас в объятия своей могучей зимы.

Стр. 207

Наполеон находился между этими двумя армиями, его взгляды блуждали с юга на восток по Калужской и Медынской дорогам. Обе они были для него закрыты: на Калужской — Кутузов и 120 тысяч человек были готовы оспаривать у него двадцать лье лощины; со стороны Медыни он видел многочисленную кавалерию — это Платов и те самые орды, которые только что появились с боку армии, проникли в. нее и вышли, нагруженные добычей, чтобы вновь сформироваться на правом фланге, где их ждали резервы и артиллерия. Именно в эту сторону дольше всего были устремлены глаза императора, о ней он справлялся по картам, расспрашивая генералов, взвешивал все, что было опасного в нашей позиции, в силу резких разногласий между генералами, которых не сдерживало его присутствие. Потом, подавленный горем и печальными предчувствиями, он медленно вернулся на Главную квартиру.

Мюрат, принц Евгений, Бертье, Даву и Бессьер следовали за ним. Эта бедная хата невежественного ткача заключала в своих стенах императора, двух королей и трех генералов! Они пришли сюда решать судьбу Европы и армии, которая ее завоевала! Целью был Смоленск. Идти ли туда через Калугу, Медынь иди через Можайск? Между тем Наполеон сидел за столом; голова его была опущена на руки, которые скрывали его лицо и, вероятно, отражавшуюся на нем скорбь.

Царило полное безмолвие. Мюрат, порывисто ходивший по избе, не вынес этой нерешительности. Послушный лишь своему таланту, весь во власти пламенной натуры, он вышел из нее тем, что воскликнул:

— Пусть меня снова обвинят в неосторожности, но на войне все решается и определяется обстоятельствами; там, где остается только атака, осторожность становится отвагой и отвага осторожностью: остановиться нельзя, бежать опасно; значит, надо преследовать неприятеля. Что нам за дело до угрожающего положения русских и их непроходимых лесов? Я презираю все это! Пусть мне только дадут остатки кавалерии и гвардии, и я углублюсь в их

Стр. 208

леса брошусь на их батальоны, уничтожу все и снова открою армии путь к Калуге!

Здесь Наполеон, подняв голову остановил эту горячую речь словами:

— Довольно отваги; мы слишком много сделали для славы; теперь время думать только о спасении остатков армии!

Тогда Бессьер, потому ли, что для его гордости было оскорбительно подчиняться Неаполитанскому королю, или потому, что ему хотелось сохранить неприкосновенной гвардейскую кавалерию, которую он образовал, за которую отвечал перед Наполеоном и которая состояла под его начальством[xxi], — Бессьер, чувствуя поддержку, осмелился прибавить:

— Для подобного предприятия у армии, даже у гвардии, не хватит мужества. Уже поговаривают, что, так как повозок мало, теперь раненый победитель останется во власти побежденных; что, таким образом, всякая рана будет смертельна; итак, за Мюратом последуют неохотно и в каком состоянии? А каков неприятель? Разве не видели мы поля вчерашней битвы? А с каким неистовством русские ополченцы, едва вооруженные и обмундированные, шли на верную смерть?

Этот маршал закончил свою речь словом «отступление», которое Наполеон одобрил своим молчанием.

Тотчас же Даву заявил что «если решено отступать, то нужно отступать через Медынь и Смоленск». Но Мюрат прервал его и, или из враждебности, или от досады за свой отвергнутый отважный план, изумлялся, как можно предлагать императору такую неосторожность! Значит, Даву решился погубить армию? Неужели он хочет, чтобы такая длинная и тяжелая колонна потянулась без проводников, не зная ничего, по незнакомой дороге, вблизи Кутузова, подставляя свой фланг неприятельским нападениям? Не сам ли Даву защитит ее? Зачем, когда позади нас Боровск и Верея безопасно ведут нас к Можайску, отказываться от этого спасительного для нас пути? Там должны находиться съестные припасы, там

Стр. 209

нам все известно, ни один изменник не собьет нас с дороги.

При этих словах Даву, пылая гневом, который он с трудом сдерживал, отвечал, что он предлагает отступление по плодородной местности, по нетронутой, обильной провиантом дороге, с еще не разрушенными деревнями, и по кратчайшему пути, так как неприятель не успеет отрезать нам указываемую Мюратом дорогу из Можайска в Смоленск; а что это за дорога? Песчаная и испепеленная пустыня, где обозы раненых увеличат наши затруднения, где мы найдем лишь одни обломки, следы крови и голод!

— Впрочем, я высказываю только свое мнение, когда меня спрашивают; но я с таким же рвением буду повиноваться приказаниям, противоречащим моему мнению; но только один император имеет право заставить меня замолчать, а не Мюрат, который не был моим государем и никогда им не будет!

Ссора усиливалась; вмешались Бессьер и Бертье. Император же, по-прежнему сидевший в задумчивости, казалось, ничего не замечал. Наконец, он прервал свое молчание и этот совет следующими словами:

— Хорошо, господа, я решу сам!

Он решил отступать — и по той дороге, которая прежде всего как можно скорее удалит его от неприятеля, но ему нужно было вынести страшную борьбу с собой для того, чтобы вырвать у себя приказ на такой небывалый для себя шаг[xxii]! Эта борьба была так мучительна, так оскорбляла его гордость, что он лишился чувств. Те, которые тогда ухаживали за ним, говорят, что донесение о новом нападении казаков, возле Боровска, в нескольких лье позади армии было последним толчком, заставившим императора в конце концов принять это роковое решение.

Замечательно, что он приказал отступать к северу в ту минуту, когда Кутузов и русские, утомленные схваткой при Малоярославце, отступили к югу.

В ту же самую ночь такое же волнение происходило и

Стр. 210

в русском лагере. Во время битвы под Малоярославцем Кутузов очень осторожно приближался к полю битвы, останавливаясь на каждом шагу, ощупывая местность, словно он боялся, что она провалится под ним, и лишь с трудом удавалось вырвать у него посылку резервных отрядов на помощь Дохтурову. Сам он осмелился загородить дорогу Наполеону лишь тогда, когда нечего, было опасаться генерального сражения.

Тогда Вильсон, еще разгоряченный битвой, прискакал к нему. Вильсон, этот деятельный, подвижный англичанин, которого видели в Египте, в Испании — и всюду врагом французов и Наполеона. В русской армии он был представителем союзников. Среди полновластия Кутузова это был человек независимый, наблюдатель даже, — это были основательные причины для вражды; его присутствие было противно русскому старику; а так как вражда всегда вызывает вражду, то они оба ненавидели друг друга.

Вильсон упрекал его за непостижимую медлительность: пять раз в течение одного дня русские, благодаря ей, упустили победу, как в Винкове; и он напомнил ему об этой битве 18 октября. На самом деле в тот день Мюрат погиб бы, если бы Кутузов произвел сильную атаку на фронт французов, когда Беннигсен напал на их левое крыло. Но по беззаботности или медлительности, свойственным старикам, или потому, как говорили многие русские, что Кутузов более завидовал Беннигсену, чем ненавидел Наполеона, старик начал атаку слишком медленно, слишком поздно и остановил слишком рано.

Вильсон просил дать завтра решительную битву. Но предложение Вильсона было отвергнуто, однако Кутузов, замкнутый вместе с французской армией на высокой равнине Малоярославца, занял грозное положение. Двадцать пятого октября он выдвинул все свои дивизии и семьсот артиллерийских орудий. В обеих армиях не сомневались, что наступил последний день; сам Вильсон верил в это. Он заметил, что линии русских примыкают к болотистому оврагу, через который перекинут непроч-

Стр. 211

ный мост. Этот единственный путь к.отступлению, в виду неприятеля, казался ему непроходимым; следовательно, Кутузову необходимо или победить или погибнуть, и англичанин улыбнулся при мысли о решительной битве: пусть исход ее будет фатален для Наполеона или опасен для русских, она будет кровопролитна, и Англия может только выиграть от этого.

Все же наступила ночь, он, продолжая волноваться, объехал линии; он с радостью слышал, что Кутузов клялся дать, наконец, сражение; он торжествовал, видя, как все русские генералы готовятся к страшному кровопролитию; один только Беннигсен еще сомневался в нем. Тем не менее англичанин, полагая, что позиция не даст возможности отступать, лег отдохнуть до рассвета, как вдруг, в три часа утра, приказ об общем отступлении разбудил его. Все его усилия были бесполезны. Кутузов решил бежать на юг, сначала в Гончарове, потом за Калугу, и на Оке все было уже приготовлено для его переправы.

В эту же самую минуту Наполеон приказал своим отступать на север, к Можайску. Итак, обе армии: повернулись спиной друг к другу, обманывая друг друга арьергардами[xxiii].

Вильсон уверял, что со стороны Кутузова это было настоящее бегство. Со всех сторон к мосту, на который опиралась русская армия, подходили кавалерия, повозки, орудия, батальоны. Тут все эти колонны, стекавшиеся справа, слева и с центра, сталкивались, торопились и смешались в такую огромную, путаную массу, что не было возможности двигаться дальше. Потрачено было несколько часов, чтобы очистить и освободить этот путь. Несколько ядер Даву, которые он считал посланными напрасно, попало в сумятицу.

Наполеону достаточно было.только двинуться на эту беспорядочную толпу. Теперь, когда под Малоярославцем было сделано большое напряжение, когда оставалось только идти вперед, он отступал. Такова война: никогда попытка и смелость не доводятся до конца; восток не знает, что делает запад.

Стр. 212

Аванпосты — только показная часть двух неприятельских армий; при помощи их армии угрожают друг другу. Между двумя армиями всегда огромная пропасть!

Все это произошло, может быть, потому, что у императора не было осторожности в Москве, а здесь у него не было смелости. Он устал; эти два казацких нападения вызвали в нем отвращение; вид раненых растрогал его; все эти ужасы отталкивали его, и, подобно всем решительным людям, он, уже не надеясь на полную победу, решил, поспешно отступить.

С этого момента он видел перед собой только Париж — точно так же, как, уезжая из Парижа, он имел в виду только Москву! Роковое отступление наших войск началось 26 октября. Даву с 25 тысячами человек остался в арьергарде. В то время, как он сделал несколько шагов вперед и этим, сам того не зная, навел ужас на русских, Великая армия повернулась к ним спиной. Она шла, опустив глаза, словно пристыженная и сконфуженная. Посреди нее ее вождь, мрачный и молчаливый, казалось, тревожно измерял глазами расстояние, отделявшее его от берегов Вислы.

Наполеон, погруженный в гадательные предположения, в задумчивости приехал в Верею, где его встретил Мортье. Но я пропустил один достойный быть отмеченным факт; объясняется это быстрой сменой очень серьезных событий.

Двадцать третьего октября в половине второго ночи воздух был потрясен ужасным взрывом; обе армии сначала удивились, хотя все уже давно перестали удивляться, будучи готовы ко всему.

Мортье выполнил предписание; Кремля больше не было: во все залы царского дворца были подложены бочки с порохом и сто восемьдесят три бочки под своды, находившиеся под дворцом. Маршал, с восемью тысячами человек, остался на этом вулкане, который мог взорваться от одной русской гранаты. Он прикрывал отступление армии к Калуге и различных пеших обозов к Можайску.

Стр. 213

Из числа этих восьми тысяч человек было едва две тысячи, на которых Мортье мог рассчитывать. Остальная часть — спешившиеся кавалеристы, люди, стекшиеся из разных полков и разных стран, под командой новых начальников, не имевшие ни одинаковых привычек, ни одинаковых воспоминаний, не связанные, одним словом, никакой общностью интересов,,— представляли собой скорее беспорядочную толпу, чем организованное войско: они неминуемо должны были рассеяться.

Инженерная часть этого дела была поручена храброму и ученому полковнику Депре. Этот офицер прибыл из глубины Испании; он только что, в начале сентября, был свидетелем выступления из Мадрида в Валенсию; а следующий месяц ему пришлось видеть отступление из Москвы в Вильну. Повсюду наша армия гнулась.

На Мортье смотрели, как на человека, обреченного на гибель. Прочие полководцы, его старые товарищи по славе, расстались с ним со слезами на глазах, а император сказал ему, что рассчитывает на его счастье, но что, впрочем, на войне нужно быть готовым ко всему! Мортье повиновался без колебания. Ему был отдан приказ охранять Кремль, потом, при выступлении, взорвать его и поджечь уцелевшие здания города. Эти последние распоряжения были посланы ему Наполеоном 21 октября из имения Красные Пахры. Выполнив их, Мортье должен был направиться к Верее и составить арьергард армии.

В этом письме Наполеон особенно настаивал, чтобы Мортье разместил в фургонах Молодой гвардии и спешившейся кавалерии, а также и во всех повозках, которые ему удастся достать, раненых, еще находившихся в госпиталях. «Римляне, — добавлял он, — награждали почетными венками тех, которые спасали жизнь гражданам; герцог Тревизекий заслужит столько венков, сколько он спасет солдат! Пусть он сажает их на своих лошадей, на лошадей своих приближенных». Он сам поступал точно так как же при Сен-Жан-д'Акр. Он тем более должен принять эти меры, что, едва он настигнет армию, ему дадут и лошадей и повозок, которые уже не нужны. Им-

Стр. 214

ператор надеется, что будет доволен, если Мортье спасет пятьсот человек. Он должен начать с офицеров, затем с унтер-офицеров и отдать предпочтение французам; пусть он созовет всех генералов и офицеров, находящихся под его командой, чтобы дать им понять всю важность этих мер, а также сказать им, что император никогда не забудет их заслуг, если они спасут пятьсот человек!

Между тем, по мере того как Великая армия выходила из Москвы, казаки проникали в ее предместья. Мортье удалился в Кремль. Эти казаки состояли разведчиками у десяти тысяч русских, которыми командовал Винценгероде.

Этот иностранец, воспламененный ненавистью к Наполеону, обуреваемый желанием вернуть Москву и таким выдающимся геройским подвигом снискать себе в России новую родину, отделился от своего отряда; он бегом прошел Грузины, устремился к Китай-городу и Кремлю, угодил на аванпосты, на которые не обратил внимания, и попал в засаду; видя, что его самого захватили в этом городе, который он пришел отнимать, он внезапно переменил роль, замахал платком и объявил себя парламентером.

Его привели к герцогу Тревизскому. Здесь он стал дерзко восставать против совершенного над ним насилия. Мортье отвечал ему, что генерал-аншефа, являющегося таким образом, можно принять за слишком отважного человека, но никак не за парламентера, и что ему придется немедленно отдать свою шпагу*. Тогда, не видя выхода, русский генерал покорился и признал свою неосторожность.

Наконец, после четырех дней сопротивления, французы навсегда покинули этот город. Они увезли с собой четыреста раненых; но, удаляясь, заложили в тайное и верное место искусно изготовленное вещество, которое уже пожирало медленное пламя; развитие его было рассчитано: был известен час, когда его огонь должен был достичь огромных куч пороха, скрытых в фундаменте этих обреченных на гибель дворцов.

Стр. 215

Мортье спешил убежать. В то самое время, как он поспешно удалялся, жадные казаки и грязные мужики, привлеченные жаждой добычи, стали стекаться со всех сторон. Они прислушивались и, ободрившись видимой тишиной, царившей в Кремле, отважились туда проникнуть. Они вошли; их руки, искавшие добычи, уже протягивались к ней; как вдруг все они были уничтожены, раздавлены, подброшены на воздух вместе со стенами Кремля, который они шли грабить, и тридцатью тысячами ружей, оставленных там; затем, перемешавшись с обломками стен и оружия, оторванные части их тел падали далеко на землю, подобно ужасному дождю[xxiv].

Земля вздрогнула под ногами Мортье. На десять лье дальше, в Фоминском, император слышал этот взрыв.

Отныне все должно предаваться позади него огню. Завоевывая, Наполеон сохранял все; отступая, он будет разрушать — из необходимости ли разорить неприятеля, и замедлить его движение, или из возмездия, являющегося ужасным последствием военных вторжений; допускающим .всевозможные средства обороны, что в свою очередь извиняет все средства нападения.

Впрочем, начало этого рода войны исходило не от. Наполеона. Девятнадцатого октября Бертье писал Кутузову, прося его «урегулировать враждебность русских так, чтобы московскому государству приходилось выносить только страдания, неизбежно связанные с военным положением, так как разрушение России, являясь большим бедствием для страны, тем самым глубоко печалит Наполеона». Но Кутузов отвечал, что он не в состоянии сдержать русский патриотизм; этим его отряды как бы объявили нам чисто татарскую войну, на которую мы призывались отвечать тем же.

Такому же огню была предана и Верея, в которой Мортье присоединился к императору и куда он привел Винценгероде. При виде этого немецкого генерала начали кровоточить все скрытые раны Наполеона; его уныние превратилось в гнев, и он вылил на этого врага всю горечь, душившую его.

Стр. 216

— Кто вы такой? — закричал он ему, порывисто сжимая свои руки, словно стараясь сдержаться. — Кто вы? Человек без родины! Вы всегда были моим личным врагом! Когда я воевал с австрийцами, я видел вас в их рядах! Австрия сделалась моей союзницей — вы поступили на службу России. Вы были одним из самых ярких виновников настоящей войны. Однако вы родились в Штатах Рейнской Конфедерации; вы — мой подданный. Вы не простой враг, вы — мятежник; я имею право судить вас! Жандармы, возьмите этого человека!

Жандармы не двигались, привыкнув к тому, что подобные резкие сцены оставались без последствий, и зная, что они лучше выразят свою преданность тем, что не станут повиноваться.

Император продолжал:

— Видите ли вы, сударь, эти разоренные деревни, эти села в пламени? Кого следует упрекать в этих бедствиях? Человек пятьдесят авантюристов, вроде вас, подстрекаемых Англией, которая выбросила их на континент. Но ответственность за эту войну падает на тех, кто вызвал ее; через шесть месяцев я буду в Петербурге и потребую отчета во всех этих фанфоронадах!

Потом, обращаясь к адъютанту Винценгероде, тоже взятому в плен, он сказал:

— Что касается вас, граф Нарышкин, не за что вас упрекать; вы — русский, вы исполняете свой долг; но каким образом человек, принадлежащий к одной из лучших фамилий России, мог стать адъютантом наемника-чужестранца? Будьте адъютантом русского генерала; такая служба будет много почетнее.

До сих пор генерал Винценгероде мог отвечать на все эти резкие слова лишь своей позой; она была спокойна, как и его ответ. Он ответил:

— Император Александр был благодетелем моим и моей семьи; все то, чем я владею, я получил от него; из чувства признательности я сделался его подданным; я занимаю тот пост, который указал мне мой благодетель; таким образом, я исполняю свой долг.

Стр. 217

У Наполеона вырвалось еще несколько менее резких угроз; он ограничился только этими словами, — потому ли, что излил весь свой гнев в первом порыве, или потому, что хотел напугать всех немцев, которые вздумали бы покинуть его. По крайней мере, все окружающие именно этим объясняли себе его резкость. Она произвела нехорошее впечатление, и каждый из нас послешил успокоить и утешить пленного генерала. Эти заботы продолжались до самой Литвы, где казаки отняли Винценгероде и его адъютанта. Император нарочно выказал доброту к молодому русскому барину, разражаясь в то же время громовыми речами против генерала; это доказывает, что он был расчетлив даже в гневе.



[i] Великая армия Наполеона покинула Москву утром 7(19) октября 1812 г.

[ii] Выступая из русской столицы,, французская армия насчитывала более 89 тысяч пехоты, около 14 тысяч кавалерии, около 12 тысяч нестроевых больных и прочих солдат — всего приблизительно 116 тысяч человек, и 569 орудий (Chambray G. Histoire de 1'expedition de Russie. Paris, 1838. V. 2. P. 315).

[iii] В Москве был оставлен маршал Мортье с 10-тысячным гарнизоном. Наполеон предписал ему оставаться в городе до 23 октября, охраняя тыл. В этот день он должен был взорвать Кремль и отступать на Верею (Чандлер Д. ук. соч., с. 500).

[iv] По данным Марбо, Великая армия выходила из Москвы, имея почти 40 тысяч повозок и других транспортных средств.

[v] Наполеон решил отъехать к Смоленску не по старой, разоренной дотла дороге, а по новой, через Калугу, рассчитывая отбросить Кутузова, если тот преградит ему путь. (Троицкий Н. А. Фельдмаршал Кутузов, с. 260).

[vi] Вечером 23 октября 1812г. 13-я пехотная дивизия генерала Дельзона из 4-го Армейского корпуса Евгения Богарне обнаружила Малоярославец незанятым, в городе был лишь небольшой казачий отряд, который французские войска легко оттеснили. Дельзон сообщил Наполеону, что Малоярославец занят, после чего совершил ошибку, приказав отвести все батальоны своей дивизии к реке Лужа. В городе осталось лишь два батальона 13-й дивизии. Ночью к Малоярославцу подошел корпус Дохтурова, который выбил передовые батальоны французов из города, после чего русские оттеснили всю дивизию Дельзона назад через мост. Дохтуров приказал немедленно укреплять позиции своего корпуса у Малоярославца. Утром 24 октября начался ожесточенный бой за Малоярославец. Первая попытка дивизии Дельзона переправиться через реку была отбита огнем русской артиллерии. Только после того, как артиллерия 4-го корпуса Богарне открыла огонь, при ее поддержке 13-я пехот-" ная дивизия овладела южным берегом Лужи.

[vii] Овладев правым берегом, французы, после жестокой штыковой схватки, захватили Малоярославец, но лишь на несколько часов.

[viii] Вместе с Дельзоном погибли его брат и адъютант. В русской армии в Малоярославецком сражении был тяжело ранен и два года спустя, умер от последствий этого ранения герой-партизан генерал-майор И. С. Дорохов.

[ix] До середины дня Малоярославец 4 раза переходил из рук в руки.

[x] 14-я пехотная дивизия Брусье 4-го корпуса Евгения Богарне.

[xi] После полудня на помощь Дохтурову прибыл 7-й корпус Н. Н. Раевского.

[xii] 15-я пехотная дивизия Пино из корпуса Богарне,

[xiii] Неправильный Перевод оригинала. Вероятно, имеются в виду егеря — легкая пехота.

[xiv] Около 16 часов армия Кутузова закрепилась на высотах южнее Малоярославца, откуда вела артиллерийский обстрел моста через реку Лужу и дорог, ведущих из города. Вечером русская армия отошла приблизительно на 3 км к югу и заняла там новую позицию, преграждая тем самым Наполеону путь на Калугу. К 23 часам Малоярославец, город, который неоднократно (по разным сведениям, от 8 до 13 раз) переходил из рук в руки, был окончательно занят наполеоновскими войсками.

[xv] По данным принца Евгения Вюртембергского, в Малоярославецком сражении принимали участие 20 тысяч русских и 18 тысяч французов. (Евгений Вюртембергский. Воспоминания о кампании 1812 г. в России // Военный журнал, 1848, №2, с. 66—67). М. И. Богданович утверждал, что с каждой стороны сражались по 24 тысячи человек (Богданович М. И. История Отечественной войны 1812 год. Т. 3, с. 37). По новейшим подсчетам историка А. А. Васильева, в сражении при Малоярославце 20 тысяч французов действовали против 30 тысяч русских (Васильев А. А. Малоярославецкое сражение в Отечественной войне 1812г.// Малоярославец. Очерки по истории города. Малоярославец, 1992, с, 67).

[xvi] Данные о потерях обеих сторон в Малоярославецком сражении весьма противоречивы (впрочем, то же можно сказать и о других сражениях 1812 г.). Сами французы свои потери определяли по-разному, называя цифру от 1,5 до 5 тысяч человек. Отечественные историки (как дореволюционные, так и советские) считали, что противник лишился около 5 тысяч человек. А. А. Васильев полагает, что потери французов могли достигать и 7 тысяч человек. (Васильев А. А. ук. соч., с. 81). Дэвид Чандлер потери армии Наполеона в сражении при Малоярославце определяет следующим образом: убито и ранено семь генералов и 4 тысячи солдат. (Д. Чандлер. ук соч., с. 501).

Русские потери определяются также по-разному: называются цифры в 5, 6 или 7 тысяч человек. А. А. Васильев в вышеупомянутой работе, являющейся детальным, подробным и обстоятельным описанием битвы при Малоярославце, общие потери русских войск определяет в 7 тысяч человек. (Васильев А. А. ук. соч., с. 83).

[xvii] Имеется в виду Полтавское сражение. (Странно, что комментатор не обратил внимание на совершенную несуразицу приведенного соотношения потерь. В реальности все было с точностью до наоборот. Если общие потери русских составили 4635 человек, то шведы только убитыми на поле боя потеряли 9300 человек, в плен попало 2864 в день битвы и еще 18000 – в ходе преследования. Таким образом соотношение было 1:7 в пользу русских, что позволило Петру назвать эту победу одержанной «с легким трудом и малою кровью». Вообще, вопреки распространенному мнению, Петр I был чрезвычайно бережлив к личному составу своей армии и был склонен скорее жертвовать материальной частью, нежели людьми. Данные приведены по книге Тарле Е.В. «Северная война и шведское нашествие на Россию», глава 5. Соч. Т.10, М., 1959 – примечание Константина Дегтярева).

[xviii] Не приняв решения атаковать Кутузова, чтобы прорваться к Калуге или уходить к Смоленску через Можайск, Наполеон на рассвете 25 октября отправился на рекогносцировку русской позиции. Императора в тот день сопровождали маршал Л. А. Бертье, генералы А. Коленкур, А. Ж. Б-Лористон, Ж. Рапп, Ж- Мертон и два эскадрона .конных егерей Императорской гвардии.

[xix] Лекульте — очевидно, имеется в виду Лекутё деКантлё (Lecouteulx de Canteleu) Шарль Эммануэль (1790-1844), барон, капитан, адъютант маршала Бертье.

[xx] Вот как описывает это нападение казаков сержант полка фузилеров — гренадер Императорской гвардии Бургонь: «Когда мы появились на равнине, мы увидели императора почти в гуще казаков, окруженного только его генералами и штабными офицерами. Один из них был ранен в результате трагической ошибки. Когда наша кавалерия еще только вынеслась на равнину, офицеры, окружавшие императора, выхватили сабли, защищая его и себя, так как он был среди них и мог быть захвачен в плен. Один из штабных офицеров убил одного казака и ранил еще нескольких. В схватке он потерял свою шляпу, а затем уронил саблю. Этот офицер, оставшись безоружным, бросился на казака, выхватил его пику и начал защищаться ею. В этот самый момент офицера увидел гвардеец — конный гренадер — и, приняв офицера за казака из-за его зеленого плаща и пики, сбил его с ног и проткнул саблей». (Sgt. A. J. В. F. Bourgogne, Memoiros of Sgt. Bourgogne, P. Cotton, ed., Eng. Edn. (London: 1926, pp. 59—60). Кстати, этому штабному офицеру повезло: он выжил и впоследствии вернулся во Францию (см. Чандлер Д. ук. соч., с. 501). Наполеон, между прочим, сохранил в этой схватке полное спокойствие и хладнокровие и, как только нападение казаков было отбито, продолжил рекогносцировку. Вечером император приказал своему лейб-медику А.-Х. Ювану изготовить для него яд. После этого случая Наполеон никогда уже больше не расставался с флаконом с ядом, который носил . на груди. Попасть живым в плен он не желал.

[xxi] Маршал Бессьер осуществлял командование кавалерией Императорской гвардий Наполеона.

[xxii] Впервые в жизни Наполеон сам отказался от генерального сражения и был вынужден добровольно повернуться спиной к неприятелю и начать отступать. Академик Е. В. Тарле весьма точно заметил, что истинное отступление наполеоновской армии началось не 7 (19) октября, когда император вывел ее из Москвы и повел на Калугу, а 14 (26) октября, когда Наполеон отказался от дальнейшего движения на Калугу и пошел к Можайску, на Старую Смоленскую дорогу. Император вернулся на ту самую дорогу, по которой он шел на Москву месяц назад. (См. Тарле Е. В. Соч.: В «2 т. Т. 7 С. 681).

[xxiii] Фактически одновременно с отступлением армии Наполеона от Малоярославца на север, Кутузов также начал отступать, и 14 октября 1812 г. в 5 часов утра русская армия повернула на юг, к селу Детчину, в 24,5 км от Малоярославца. Затем 16 (28) октября Кутузов отошел еще дальше на юг к слободе Полотняный Завод, где русская армия находилась 18 (30) октября.

[xxiv] «Приказание о взрыве Кремля было лишь частично исполнено. В суматохе внезапного выступления у Мортье не было времени как следует заняться этим делом. «Я никогда не делаю бесполезных вещей», — сказал как-то Наполеон. Но в данном случае взрыв Кремля был, бесспорно, не только варварским, но и совершенно бесполезным делом. Это было как бы ответом на молчание Александра I относительно трех предложений мира». (Тарле Е. В. ук. соч., с. 362). Имеется также точка зрения, что Наполеон приказал взорвать Кремль в отместку россиянам за пожар Москвы. Как уже отмечалось выше, замысел Наполеона не был доведен до конца: пошедший дождь намочил фитили, а часть фитилей была потушена москвичами, остававшимися в городе. При взрыве были повреждены соборы, разрушена часть кремлевских башен, стен и палат, было взорвано здание Арсенала. Однако колокольня Ивана Великого и Спасские ворота уцелели. (См. Отечественная война и русское общество. М., 1912. Т. 4, с. 192-194).

 

Оцифровка и вычитка -  Константин Дегтярев, 2004



Рейтинг@Mail.ru