Текст приводится по изданию: 
«Безвременье и временщики: воспоминания об эпохе дворцовых переворотов (1720-1760 гг.)» 
Подготовка текста, вступительная статья, комментарии Е. Анисимова. 
Л., «Художественная литература», 1991
© Е. Анисимов. Подготовка текста, вступительная статья, комментарии, 1991
© Н. Г. Беспятых. Перевод, 1991.

© «Художественная литература», 1991



 Оглавление

Джейн Вигор (Рондо)
(1700-1783)

Письма дамы, 
прожившей несколько лет в России,
к ее приятельнице в Англию.

 Письма I-XII

Письма леди Рондо публикуются в переводе с английского, сделанного кандидатом филологических наук Н. Г. Беспятых с первого издания писем, вышедшего в Лондоне в 1775 году под названием «Letters from a lady who resided some years in Russia to her friend in England».

ПИСЬМО I

Петербург, февраль 1729—1730.

Мадам,

Вы столь философски владеете своими чувствами, что Вам простительно воображать, будто теперь, когда церемония нашего приема позади, я уже достаточно владею собой, чтобы дать Вам некоторое представление о месте, куда меня забросила моя блуждающая звезда. Но мне, с моими сильными чувствами и неразлучным их спутником — слабым разумом, невозможно так быстро забыть моих друзей и страну, и я (несмотря на маску, которую носила перед отъездом) сейчас с двойной силой испытываю те чувства, что были сдержаны в роковой час разлуки. Однако поскольку, как я знаю, Вы по доброте своей (хотя Вы никоим образом не выказываете эту женскую слабость, а лишь сожалеете о ней в Ваших друзьях) будете снисходительны ко мне, я попытаюсь описать Вам людей и события такими, какими они мне сейчас представляются. О первых я могу судить лишь по наружности, так как в то короткое время, что я здесь нахожусь, я не успела выучить язык достаточно, чтобы разговаривать. Так что о людях я могу сказать лишь то, что они крепко сложены, среднего роста и скорее красивы, чем наоборот; но я нахожу их лица не очень выразительными.

Что касается Петербурга, то он живописно расположен на прекрасной реке, называемой Невой; в отношении того, где тут север, восток, запад или юг, Вы должны извинить меня (хотя сами Вы узнали бы точно). Город стоит на трех островах. На одном расположено Адмиралтейство, которое и дает острову название[i]; здесь же находятся летний и зимний дворцы. Второй остров называется Петербургским, на нем расположены крепость и прекрасная церковь, где покоится тело Вашего героя, Петра Первого, его последней императрицы — Екатерины и нескольких его детей[ii]. Третий остров называется Васильевским, на нем расположены биржа, рынок, судебное и торговое управления (называемые здесь колле-

Стр. 190

гиями) и другие общественные здания. Предполагалось, что здесь будут жить купцы; но хотя дома и улицы очень красивы, они по большей части не заселены, поэтому Адмиралтейский остров по населению значительно превосходит другие. Зимний дворец маленький, выстроен вокруг двора, вовсе не красив, в нем много маленьких комнат, плохо приспособленных, и ничего примечательного ни в архитектуре, ни в обстановке, ни в живописи. Летний дворец еще меньше и во всех отношениях посредственный, за исключением садов, которые милы (а для этой страны — прекрасны), в них много тени и воды. Самое близкое сравнение, которое я могу Вам предложить,— Боутон[iii].

В миле от города находится монастырь Св. Александра Невского. Легенды об этом святом я не знаю, но начало монастырю было положено Петром I, и монастырь будет прекрасен, если его когда-нибудь достроят. Император также учредил орден в честь этого святого, названный его именем. Это второй орден, на красной ленте[iv].

Река Нева протекает у самых монастырских садов и извивается от города прекрасными излучинами, способными бесконечно услаждать Вашу поэтическую душу. В городе много прекрасных домов, принадлежащих знати, но теперь, в отсутствие двора, совсем пустых; большая их часть имеет приятные сады. Я живу около одного из таких садов, часто прогуливаюсь в нем и размышляю обо всем, что оставила позади, но Вы восклицаете: «Долой слабость, продолжайте Ваш рассказ!» — и я вздыхаю и повинуюсь.

Я только что возвратилась из недельного путешествия, проведенного в обществе м-ра В., м-ра Р.[v], еще одного джентльмена и одной дамы. Я удивилась, услышав, что надо взять постели, но промолчала. В первый день мы проехали около двадцати миль, чтобы посмотреть на несколько бумажных мельниц[vi], но преимущественно чтобы полюбоваться видом, который и впрямь восхитителен. Там нет гостиниц; человек, ведающий работами, принимает всех путешественников и за это получает жалованье от правительства. Он предложил нам очень хороший ужин и отвел две пустые комнаты для ночлега. Ложем вам служила солома, па которую положили наши постели; так мы и устраивались в продолжение всего путешествия.

Назавтра мы поехали в Петергоф, загородную резиденцию царя. Дворец мал и стоит на холме шестьдесят

Стр. 191

футов высотой примерно в полумиле от моря. Долина между дворцом и морем покрыта густым лесом, прорезанным дорожками и аллеями, у которых там и сям устроены водометы и фонтаны. По большой просеке перед фасадом дворца проходит канал, ведущий в море; на самом берегу моря есть также несколько летних домов. От дворца открывается вид на Кронштадтскую гавань и побережье Финляндии[vii]. Здесь есть несколько хороших живописных полотен, но сильно испорченных вследствие небрежения. Вскоре мы должны отправиться в Москву, откуда Вам и далее будет докучать Ваша, и проч.

ПИСЬМО II

Москва, апрель, 1730.

Мадам,

следуя Вашим указаниям, я без предисловий опишу свое путешествие из Петербурга сюда. Мы выехали пятого марта на санях. Сани похожи на деревянную колыбель и обиты кожей. Вы ложитесь на постель, устланную и покрытую мехами; в санях помещается лишь один человек, что очень неудобно, так как не с кем поговорить. Мы ехали днем и ночью и прибыли сюда девятого. Вы скажете, что я слишком бегло описываю путешествие, но что мне рассказывать? Нашим пристанищем всякий раз служила одна маленькая задымленная комната, где мы останавливались поменять лошадей и поесть то, что взяли с собой. Люди изо всех сил стремятся услужить, но видишь, что человеческая природа столь унижена, встречаешь таких жалких и несчастных бедняг, что они, кажется, лишь по виду напоминают человеческие существа. Если бы не эти хижины, расположенные друг от друга на расстоянии, нужном для смены лошадей, можно было бы подумать, что проезжаешь через безлюдный край, где не видно ни города, ни дома, а одни лишь густые леса, которые, будучи покрыты снегом, выглядели довольно романтично, и мне часто мерещилось, что снег на пнях и кустах образует всевозможные фигуры: я видела медведей, волков, даже кавалеров среди ветвей деревьев. Я часто желала, чтобы Вы были здесь, ибо Вы могли бы найти здесь ледяного друга, которого Вам не пришлось бы опасаться.

Я должна попросить прощения, что сказала, будто мы не миновали ни одного города, поскольку мы проехали через Новгород и Тверь.

Стр. 192

Первый знаменит своим монастырем Св. Антония[viii], который, как рассказывают, приплыл из Падуи на мельничном жернове и привез с собой богатства, достаточные для постройки этого монастыря. Город ничем не примечателен, хотя и обширен, дома все деревянные, низкие и маленькие, снаружи монастырь далеко не прекрасен, а изнутри я его не видела.

Тверь довольно опрятный город, расположен на склоне холма на берегу Волги; постройки деревянные и очень аккуратные.

Я еще недостаточно осмотрелась в том городе, где сейчас нахожусь, чтобы как-либо описать его. Император показывается редко, не устраивает приемов и, похоже, интересуется одной лишь охотой. Боясь оказаться оттесненным, главный фаворит императора князь Долгорукий подогревает в нем это увлечение С тех пор как около шести месяцев тому назад сей юный монарх потерял свою единственную сестру[ix] (обладавшую необычайным умом), он оказался под безраздельным влиянием этого молодого вельможи, в котором, как я слышу, нет ничего выдающегося, кроме его титула

Меня посетили несколько старых знакомых м-ра В.; одна из них была придворной дамой в царствование Вашего героя. Она умная женщина и развлекает меня рассказами о многих случаях из его частной жизни. Один из них (хоть он и длинен) я изложу, поскольку, как полагаю, он показывает, что монарх не был таким дикарем, каким некоторые представляли его. Он воспылал страстью к дочери одного офицера по имени Монс и, чтобы завоевать ее, ухаживал за ней более усердно, чем это обычно приходится делать монархам. Наконец она уступила и стала его явной любовницей, и на протяжении многих лет он любил ее с редкой нежностью. В один роковой день он в сопровождении своих собственных и иностранных министров поехал осматривать построенную им в море крепость. На обратном пути польский министр случайно упал с мостков и утонул, несмотря на все попытки спасти его. Император приказал вынуть из его карманов все бумаги и запечатать на виду у всех. Когда обыскивали карманы, выпал портрет; император подобрал его, и вообразите его удивление: он увидел, что это был портрет той самой дамы. Во внезапном порыве гнева он вскрыл некоторые бумаги и нашел несколько писем, написанных ею покойному в самых нежных выражениях. Он тотчас же покинул общество, один приехал на

Стр. 193

квартиру моей рассказчицы и приказал ей послать за дамой. Когда та вошла, он заперся в комнате с ними двумя и спросил ее, как ей пришло в голову писать такому человеку. Она это отрицала; тогда он предъявил ей портрет и письма, а когда сказал о его смерти, она залилась слезами, а он с такой яростью упрекал ее в неблагодарности, что, как думала рассказчица, готов был убить свою даму. Но он вдруг также заплакал и сказал, что прощает ей, поскольку так глубоко чувствует, сколь невозможно завоевать сердечную склонность, «ибо,— добавил он,— несмотря на то что вы отвечали обманом на мое обожание, я чувствую, что не могу ненавидеть вас, хотя себя я ненавижу за слабость, в которой повинен. Но я заслуживал бы совершенного презрения, если бы продолжал жить с вами. Поэтому уходите, пока я могу сдержать свой гнев, не выходя за пределы человеколюбия. Вы никогда не будете нуждаться, но я не желаю вас больше видеть».

Он сдержал свое слово и вскоре после этого выдал ее замуж за человека, который служил в отдаленном крае, и всегда заботился об их благополучии[x].

Я очень хотела бы, чтобы Вы прочитали эту историю м-ру Б. Обладай он властью этого монарха, что бы делали Вы? Но пусть он сам найдет применение этому сюжету, который я предлагаю ему. Я остаюсь и проч.

ПИСЬМО III

Москва, 4 ноября 1730.

Мадам,

Ваше письмо и доброе, и жестокое одновременно. Вы говорите массу любезностей, пишете о многих моих друзьях, но запрещаете мне говорить что-либо о них или задавать какие-либо вопросы, а хотите, чтобы я лишь отвечала на Ваши. Это очень деспотично, но я должна повиноваться. Что касается Вашего первого вопроса — какие я веду беседы,— то ответить на него трудно. Я ежедневно разговариваю с высокопоставленными особами. Супруга польского министра каждый вечер устраивает собрания, где встречается весь свет. Но, к моему великому огорчению, большинство — для игры, хотя никого к ней не принуждают. Поскольку я по-прежнему недоумеваю, как разумным людям может нравиться это пустое, но опасное развлечение, мне не надо говорить Вам,

Стр. 194

что я лишь наблюдаю и размышляю о человеческих слабостях, в чем, как Вы знаете, имела обыкновение укорять меня мисс Белл.

Некоторое время тому назад я познакомилась с юной дамой, которая не играет по причине ли той же непонятливости, что и я, или же потому, что ее сердце преисполнено более нежной страстью; я не берусь определить. Кротость, доброта, благоразумие и учтивость этой восемнадцатилетней особы заключены в хорошенькую оболочку. Она — сестра фаворита, князя Долгорукого. Предмет ее любви — брат германского посла; все уже оговорено, и они ждут только каких-то бумаг, необходимых в его стране, чтобы стать, я надеюсь, счастливыми. Кажется, она очень рада, что в замужестве будет жить за пределами своей страны; она оказывает всевозможные любезности иностранцам, очень любит жениха, а тот — ее.

Из этого собрания вы можете уйти беспрепятственно, когда захотите. Для остающихся бывает ужин, и, я думаю, можно было бы найти приятных собеседников, если бы в России не были известны карты.

Об их религии — Ваш следующий вопрос — я могу сказать лишь немногое, поскольку плохо знаю здешний язык. Кажется, религия русских состоит из внешних обрядов и множества суеверий. Я видела однажды крестины и один раз свадьбу; ребенка трижды окунали в лохань с водой, крестные отец и мать держали в руках по восковой свече. После того как ребенка окунали, священник (который, между прочим, был сильно пьян) надел на него рубашку, а затем стал произносить над ним заклинания; и он, и крестные сплевывали в конце каждой фразы, показывая, что они восторжествовали над дьяволом.

Свадьба была у одной из моих служанок. Брак был предложен родителям девушки. Они одобрили его и пришли, как принято, спросить моего согласия. Когда оно было получено, жених прислал ей подарок: гребень, румяна и мушки; после этого ему было разрешено впервые увидеть ее. Они обменялись кольцами и обещанием вступить в брак; свадьба была назначена через неделю. С этого времени до дня свадьбы ее подруги поочередно находились при ней день и ночь, беспрестанно пели песни, оплакивая предстоящую разлуку, В назначенный день они, проливая обильные слезы, попрощались с нею по обряду. Родственники жениха пришли за нею и ее приданым, состоявшим из кровати, постели, стола и картины с изображением ее покровителя-святого. Моей горничной

Стр. 195

позволили пойти вместе с нею, что явилось большой честью, ибо никому из подруг невесты не разрешается идти вместе с ними.

Насчет остального, то для удовлетворения Вашего любопытства я должна отослать Вас к Библии, и, не смея препятствовать Вашим столь благим занятиям, прощаюсь.

ПИСЬМО IV

Москва, 20 декабря 1730.

Мадам,

Вы, кажется, не избавитесь от моей назойливости, хотя заставили меня столь долго напрасно ждать от Вас хотя бы строчки. Со времени моего последнего письма здесь произошли удивительные перемены. Юный монарх (как предполагают, по наущению своего фаворита) объявил о своем решении жениться на хорошенькой княжне Долгорукой, о которой я упоминала в том письме. Какое жестокое разочарование для двоих людей, сердца которых были всецело отданы друг другу! Но в этой стране монарху не отказывают. Два дня тому назад состоялась церемония публичного объявления об этом, или, как русские его называют, «сговор». За день до этого княжну привезли в дом одного вельможи близ дворца, где она должна оставаться до свадьбы. Все люди света были приглашены, и общество расположилось на скамьях в большом зале: государственные сановники и русская знать по одну сторону, иностранные министры и знатные иностранцы — по другую. В дальнем конце зала был балдахин и под ним два кресла; перед креслами — алтарь, на котором лежала Библия. По обе стороны алтаря расположилось многочисленное духовенство. Когда все разместились, император вошел в зал и несколько минут говорил с некоторыми из присутствовавших. Княжну привезли в одной из его карет из дома, где она пребывала; с нею в этой карете ехали ее мать и сестра. Ее брат как обер-камергер (lord highchamberlam) следовал в карете перед ними, а позади — большой поезд императорских карет.

Брат проводил княжну до дверей зала, где ее встретил царственный суженый, сопроводил ее к одному из кресел, а в другое сел сам. Хорошенькая жертва (ибо я княжну, считаю таковой) была одета в платье из серебряной ткани с жестким лифом; волосы ее были завиты, уложены че-

Стр. 196

тырьмя длинными локонами и убраны множеством драгоценных камней, на голове — маленькая корона; очень длинный шлейф ее платья не несли. Она выглядела спокойной, но была очень грустна и бледна. Посидев какое-то время, они поднялись и подошли к алтарю, где он объявил, что берет ее в супруги; затем отдал ей свое кольцо, а она ему — свое, и он укрепил свой портрет на запястье ее правой руки; затем они поцеловали Библию, архиепископ Новгородский прочел краткую молитву, и император поцеловал ее. Когда они снова сели, он назначил кавалеров и дам ко двору невесты и пожелал, чтобы они сразу приступили к своим обязанностям. Они подошли поцеловать ей руку; жених, держа в своей ее правую руку, подавал ее каждому подходившему, поскольку все совершили эту церемонию. Наконец, к всеобщему удивлению, подошел несчастный покинутый обожатель. До этого она все время сидела, не поднимая глаз; но тут вздрогнула и, вырвав руку из руки императора, подала ее подошедшему для поцелуя. На лице ее в это время отразилась тысяча различных чувств. Юный монарх вспыхнул, но подошли другие засвидетельствовать свое почтение, а друзья молодого человека вывели его из зала, посадили в сани и как можно скорее увезли из города. Поступок этот был в высшей степени опрометчив и безрассуден и, осмелюсь сказать, неожидан для княжны.

Юный монарх открыл с нею бал, который скоро закончился к ее, насколько я могу судить, большому облегчению, ибо все ее спокойствие улетучилось после этой опрометчивой выходки и на лице ее теперь не отражалось ничего, кроме страха и смятения.

По окончании бала ее препроводили в тот же дом, но теперь она ехала в собственной карете императора с императорской короной наверху, причем одна, в сопровождении гвардии.

Но Вы станете упрекать меня, если я не опишу императора. Он очень высокий и крупный для своего возраста: ведь ему только что исполнилось пятнадцать. У него белая кожа, но он очень загорел на охоте; черты лица его хороши, но взгляд тяжел, и, хотя император юн и красив, в нем нет ничего привлекательного или приятного. Он был одет в платье из светлой ткани, отделанное серебром. На его невесту смотрят теперь как на императрицу, но все же[xi], я полагаю, если бы можно было заглянуть ей в сердце, то стало бы ясно, что все это величие не облегчает страданий от разбитой любви. И дей-

Стр. 197

ствительно, только низкие души способны ради власти отречься от любви и дружбы.

Не поддавайтесь лени и не забывайте, что есть на свете такое существо, как я, и проч.

ПИСЬМО V

Москва, февраль 1730—1731.

Мадам,

очень любезно с Вашей стороны проявить беспокойство обо мне, и я избавила бы Вас от него скорее, если бы разрешили отправлять почту. Я отправляю это письмо с курьером, которого снаряжает министр, так как не знаю, дойдет ли письмо почтой, хотя сейчас, кажется, все вошло в обычную колею. Когда я писала последний раз, весь свет (имею в виду здешний свет) готовился к пышной свадьбе; она, назначенная на 19 января, приближалась. 6 января ежегодно устраивается торжественная церемония, которую русские называют «освящение воды», и воспроизводит обряд крещения нашего Спасителя Св. Иоанном. По обычаю, государь находится во главе войск, которые выстраиваются в этот день на льду. Несчастная хорошенькая избранница императора должна была в тот день показаться народу. Она проехала мимо моего дома с гвардией и свитой — такой пышной, какую только можно себе представить. Она сидела одна в открытых санях, одетая так же, как на церемонии обручения, а император (в соответствии с обычаем этой страны) стоял позади ее саней. Не припомню другого столь холодного дня, и я с ужасом думала о том, что нужно ехать на обед ко двору, куда все были приглашены и собирались для встречи юных государя и государыни при возвращении. Они пробыли среди войск на льду четыре часа. Как только они вошли в зал, император пожаловался на головную боль. Сначала причиной сочли воздействие холода, но после нескольких повторных жалоб призвали его доктора, который сказал, что император должен лечь в постель, так как он очень болен. Поэтому все разошлись. Княжна весь день была задумчива и осталась такою же при этом случае. Она попрощалась со своими знакомыми, как и принимала их, с серьезной любезностью (если можно так выразиться). На следующий день у императора появилась оспа, а 19-го, в день, назначенный для его женитьбы, около трех часов утра он умер. Я полагаю, большинство

Стр. 198

людей в городе бодрствовали в ту ночь; мы по крайней мере не спали, поскольку еще с вечера стало известно, как он плох, и никто не мог сказать, каковы будут последствия, так как были возможны большие разногласия относительно престолонаследия.

Около девяти утра императрицей была провозглашена вдовствующая герцогиня Курляндская[xii]. Она — вторая дочь царя Ивана, старшего брата Петра I. Этот царь Иван оставил трех дочерей. Старшая замужем за герцогом Мекленбургским, и когда его изгнали из его владений, она вернулась сюда, где и находится со своей единственной дочерью. Вторая была замужем за покойным герцогом Курляндским, который прожил не более шести недель после своей женитьбы; она остается вдовой. Третья — до сих пор здесь, незамужем. Так как род Петра I по мужской линии пресекся, обратились к наследницам его старшего брата. Причиной, по которой обошли старшую сестру, явилось то, что у нее есть супруг, к тому же беспокойный. Новая императрица находится в Курляндии, но скоро ее ожидают здесь. Я думаю, Ваше доброе сердце обеспокоено судьбой юной бедняжки, которую разлучили с любимым человеком, а теперь она лишена даже слабой награды — величия. Мне говорят, что она переносит это героически. Она говорит, что скорбит о потере как подданная империи, но как частное лицо радуется, поскольку кончина императора избавила ее от больших мук, чем могли бы выдумать величайший деспот или самая изобретательная жестокость. К своей будущей судьбе она вполне безразлична. Ей представляется, что, преодолев свое увлечение, она с легкостью вынесет все телесные страдания.

Джентльмен, видевшийся с нею, сообщил мне следующее о своем разговоре с княжной. Он сказал, что нашел ее совершенно покинутой, при ней были только горничная и лакей, которые ходили за нею с детства; когда мой собеседник выразил свое возмущение этим, она сказала: «Сэр, вы не знаете нашей страны». К тому, что я уже описала, она добавила, что ее молодость и невинность, а также всем известная доброта новой императрицы вселяют в нее надежду, что она не подвергнется никакому публичному оскорблению, а бедность для нее ничего не значит, ибо ее душа занята единственным предметом, с которым ей будет приятна любая уединенная жизнь. Заметив, что собеседник мог подумать, будто под словами «единственный предмет» она подразумевала своего преж-

Стр. 199

него возлюбленного, княжна поспешно добавила, что запретила себе думать о нем с той минуты, когда эти мысли стали преступными для нее, но что теперь она имела в виду свою семью, действия которой, как она чувствовала, осудят. Она же не в состоянии преодолеть в себе естественную привязанность, хотя они принесли ее в жертву тому, что теперь их погубит.

Вы, мадам, судите всегда столь справедливо и не нуждаетесь в подобном для размышлений о суетности всех наших земных стремлений; о том, что каждый час нашей жизни свидетельствует, сколь преходящи и незначительны наши радости; в наших разочарованиях нас должна утешать мысль о недолговечности всего сущего. Хорошо, что мне пришли сказать об ожидающем курьере, не то, продолжай я в том же духе, я наскучу Вам. Поэтому добавлю лишь: ничто сейчас не угрожает ни нашей жизни, ни нашему имуществу, а когда такое с нами (по крайней мере со мной) бывало, я вела себя с большей решимостью, чем Вы могли ожидать, зная трусихой Вашу, и проч.

ПИСЬМО VI

Москва, 1731.

Мадам,

благодарю Вас за стулья. Они очень милы, и я вся в работе. Но поскольку Вы требуете этого, я продолжу писать Вам длинные письма, хотя меня и удивляет, как Вы можете желать более двух строк, получив столь многочисленные утомительные эпистолы, которые, мне кажется, должны напоминать писания Габриэля Джона, где есть предисловие и постскриптум и очень немногое между ними, так что основная часть книги идет как бы между прочим.

Вы спрашиваете, как я провожу время. Я приведу Вам дневник одного дня. Случаев же, вносящих разнообразие, так мало, что по нему Вы можете судить, чем я занималась с тех пор, как покинула общество друзей.

Поднимаюсь в шесть часов — вот какой я сделалась простолюдинкой,— чтобы, осмотревшись и распорядившись по дому, к восьми выйти к завтраку. Покончив с этим, занимаюсь с учителем французским в продолжение часа; затем удаляюсь в свою комнату и либо рукодельничаю, либо читаю до двенадцати и одеваюсь к обеду, который у нас в час. После обеда мы недолго болтаем,

Стр. 200

а затем снова работаю или читаю до шести, когда мы отправляемся подышать воздухом — в карете или пешком — до восьми часов. В этот час мы всегда ужинаем, а спать ложимся в десять. Так постоянно проходит почти каждый день. Разве что иногда между семью и восемью мы отправляемся в собрание, уже упомянутое мною в одном из писем.

Окрестности этого города прекрасны; леса, вода, нивы образуют приятный пейзаж. Поскольку у мужчин горазда больше дел, чем у женщин, они обыкновенно заняты; так что я часто выезжаю одна, но это всего лишь видимость, ибо в таких случаях моей постоянной спутницей является Ваша милость.

Во время одной из таких бесцельных поездок мы обнаружили дом, принадлежавший прежде князю Меншикову, ныне же необитаемый. Он расположен на прекрасной поляне, с большим прудом перед ним и другим— позади; поляну окружает густой лес, через который не проложено ни одной регулярной дорожки.! Но, следуя нескольким совершенно естественным поворотам, просто оказываешься на этой поляне. Здесь мы часто выходим из кареты и гуляем, но лишь одно омрачает мне удовольствие: множество лягушек. Вы восклицаете: «Какое жеманство! Бояться бедной лягушки!»— но рассудите, что я могу победить свое отвращение к ним не более, чем Вы — Ваше к назойливому поклоннику, хотя я, право же, полагаю, ни тот, ни другая не намерены причинить нам вред.

Вокруг этого города на расстоянии трех, четырех, пяти миль много монастырей; они очень старые, но некрасивые. Некоторым придает великолепие лишь то, что их шпили и башни снаружи позолочены. Должно быть, это стоило очень дорого, и в часовнях монастырей обычно хранятся большие богатства. Я посетила настоятеля одного из монастырей, который очень любезно угощал нас кофе, чаем, сластями. Наконец он сказал, что должен попотчевать нас по обычаю своей страны, и тогда стол уставили горохом, бобами, репой, морковью и пр.— все в сыром виде, подали также медовый напиток, пиво, водку; короче, месье аббат оказался веселым добродушным человеком, и мы очень приятно провели день. Милях в трех оттуда расположен женский монастырь для высокопоставленных особ, где сейчас находится вдовствующая императрица, как ее теперь называют, но я имею в виду первую супругу Петра I. Как только ее внук взошел на престол, она поки-

Стр. 201

нула тот монастырь, где столь долго прожила в заточении, и переехала в этот, где как вдовствующая государыня имеет настоящий двор. Она и все монашки выходят, когда хотят, но в своих одеяниях.

Я ожидаю описания приятного местопребывания, где, как полагаю, застанет Вас это мое письмо. Мне ведь столько раз не удавалось увидеть его, хотя и получала весьма любезные приглашения от великодушного хозяина, которому, как и Вам, мадам, остаюсь, и проч.

ПИСЬМО VII

Москва, 1731.

Мадам,

кажется, Вам не терпится узнать историю вдовствующей императрицы. Об этих вещах рассказывают столь различно, в зависимости от привязанностей и интересов, что трудно судить, где же правда; но следующее изложение, как я полагаю, будет достаточно верным. Зовут ее Евдокия, она из дворянского рода Лопухиных. Царь женился на ней, будучи очень молодым, и имел от нее сына, который впоследствии был казнен, но оставил после себя сына и дочь. Через несколько лет после женитьбы царь охладел к ней и притворился, что ревнует ее; по подозрению в измене она была заточена; все ее ближайшие родственники и несколько ее придворных были схвачены и, по обычаю этой страны, допрошены под пыткой. Ни один из них не показал в пользу этого обвинения, хотя им за это было обещано прощение. Эти допросы длились несколько месяцев, за каковое время около четырнадцати ее ближайших родственников были казнены. Один из ее придворных[xiii], относительно которого Петр имел наибольшие подозрения, многократно подвергался таким пыткам, каких, казалось, не вынести ни одному живому существу. Терпя эти муки, он с неизменным упорством настаивал на своей собственной и ее невиновности. Наконец царь, сам придя к нему, обещал прощение, если тот сознается. Он плюнул в лицо царю, сказав, что должен был бы считать ниже своего достоинства разговаривать с ним, но полагает себя обязанным очистить от подозрений свою госпожу — добродетельнейшую женщину на свете. «И,— сказал он,— единственной известной мне слабостью, в которой, как я знаю, она повинна, является ее любовь к тебе, безжалостному палачу; и если что и заставило бы меня еще

Стр. 262

больше поверить в твою дьявольскую природу, так это то, что ты воображаешь, будто меня можно заставить оговорить невинного человека для своего спасения, потому что, будь мое тело способно выносить эти пытки, пока жив ты, мучитель этого мира, я бы терпел их с радостью, но не избавился бы от них посредством такой лжи». После этого он отказался говорить. Убедившись, что из него не вырвать признания, его обезглавили, а ее заточили в отдаленный монастырь, не дозволяя видеться ни с кем, кроме того, кто приносил еду, которую ей приходилось готовить самой, так как у нее не было служанки даже для самой черной работы, и лишь одна келья — для нее. Как раз перед женитьбой царя на императрице Екатерине был слух, что она (Евдокия — Н. Б.) умерла; так считали до тех пор, пока ее внук не взошел на престол. Тогда она появилась при дворе, хотя жить там не стала, а удалилась в этот монастырь, где имеет двор и содержание как вдовствующая государыня, хотя и не желает снять своих монашеских одежд. Каких только бед и лишений не перенесла эта несчастная государыня. И, конечно, самым тяжелым стала смерть молодого монарха, ее внука, ибо эта внезапная потеря постигла ее в то время, когда, казалось, самые большие тяготы, выпавшие на ее долю, уже миновали.

Нынешняя императрица оказывает ей большое уважение и часто сама навещает ее. Она присутствовала на коронации в ложе, устроенной специально так, чтобы ее нельзя было увидеть. По завершении церемонии императрица вошла к ней в ложу, обняла и поцеловала ее, просила ее дружбы; при этом они обе плакали. Поскольку она приехала в церковь скрытно, до начала церемонии, то потом оставалась там некоторое время, пока не смогла подъехать ее карета, ибо не хотела в своем монашеском платье присутствовать на обеде.

Пока она оставалась в церкви, некоторые изъявили желание засвидетельствовать ей свое почтение, и она позволила это. Как Вы догадываетесь, среди них была Ваша покорная слуга, и я имела счастливую возможность разглядеть ее как следует, поскольку в тот день я была в английском платье ( причины того пустячны, и их слишком долго излагать); она, поинтересовавшись, кто я такая, пригласила меня подойти поближе, желая рассмотреть мой наряд. Она сказала, что слышала, будто Англия славится хорошенькими женщинами, и полагает, что это так и есть, поскольку платье не рассчитано на то, чтобы

Стр. 203

подчеркивать их красоту, особенно же красоту головы, но в остальном она сочла наряд очень милым и гораздо скромнее всего, виденного ею до того, потому что не так сильно открывает грудь; она произнесла много лестного обо мне, моей фигуре и пр. и пригласила меня к своему двору; как Вы видите, светские манеры и обхождение ею еще не забыты. Она сейчас в годах и очень полная, но сохранила • следы красоты. Лицо ее выражает важность и спокойствие вместе с мягкостью при необыкновенной живости глаз. Это придает ей такой вид, что кажется, будто она по лицам читает в сердцах тех, кто к ней приближается.

Если ее история растрогала Вас так же, как меня, то Вы будете рады, когда я попрощаюсь с Вами, и проч.

ПИСЬМО VIII

Москва, 1731.

Мадам,

Вы не удивитесь моему молчанию относительно личности и характера нашей новой государыни, когда узнаете, что ближе всего я видела ее на коронации. Хотя [за это время] устраивались маскарады и балы при дворе и в домах иностранных министров, которые она удостаивала своим присутствием, а также регулярные официальные приемы дважды в неделю, я нигде не бывала. Бедный м-р В. тяжело занемог, и болезнь его продолжается; моя душа жестоко исстрадалась за него, а течение болезни весьма усиливает мои тревоги. О! Будь у меня теперь хоть малая толика Вашей философии, но увы! Во мне нет ее ни капли, хотя я ежечасно стремлюсь укрепить свой разум, чтобы он помог мне достойно перенести удар, которого я с ужасом ожидаю.

Ныне я вдвойне ощущаю отсутствие своих друзей, а Ваше особенно. Сердечность и сила рассудка друзей смягчили бы мою боль и придали бы мне стойкости. Случай свел меня с одним джентльменом и его женой, которые очень добры ко мне; они почти не покидают меня, и поскольку м-ру В. хорошо с ними, иногда ухаживают за ним, пока я сплю. Они оба и теперь с ним, а я могу лечь в постель, чего не делала уже три ночи кряду; я же, прежде чем насладиться отдыхом, улучила минуту, чтобы уверить Вас, что во всех превратностях [судьбы] остаюсь Вашей, и проч.

Стр. 204

ПИСЬМО IX

Москва, 1731.

Мадам,

очень Вам обязана за выражение доброго участия. Мое состояние здоровья лучше, чем можно было бы ожидать, но не смею Вам писать о моем душевном состоянии: Ваши чувства настолько выше слабостей, присущих человеческой природе, что Вы едва ли можете позволить себе проявление слабости, свойственной тем, чей разум сотворен для нежных страстей, ибо Ваш ум, хотя и очень человечный, представляется мне скорее мужским, и когда Вы огорчены, Вы не прибегнете к женскому утешению — слезам. Хотя Вы и могли бы простить более слабым душам этот детский недостаток в первом приступе горя, но все же Вы бы ожидали, что за первым порывом чувств придут рассудительность, решимость и смирение. Я восхищаюсь Вашим образом мыслей, но теперь (как и прежде) отчаиваюсь в своей способности следовать Вашему примеру. Я занята множеством дел, поэтому, надеюсь, Вы простите меня за нерегулярность писем. Тешу себя приятной надеждой вернуться в Англию следующим летом, и тогда, надеюсь, общение с Вами смирит мой дух и научит меня должному поведению, чтобы и впредь называться Вашей, и проч.

ПИСЬМО X

Москва, 1731.

Мадам,

я досконально выполнила Ваше приказание думать о Вас постоянно и приняла Ваше позволение не отвечать на Ваше письмо, пока не закончу свои дела. Не представляю себе, когда их станет меньше, ибо, мне кажется, их становится больше, и я едва нахожу время рекомендовать Вам подателя сего письма, м-ра X., и поручить его Вашим дружеским заботам и покровительству, так как ему не знакомы наша страна и наш язык. Он и есть тот друг, о котором я Вам писала, что он был столь добр ко мне во время болезни м-ра В. На время его пребывания в Англии, которое продлится не долее, чем того потребует его семейное дело, его жена остается со мной. Он очень добр, обладает веселым нравом и, думаю, развлечет Вас. К нему отсылаю Вас со всеми вопросами, которые могут возникнуть о Вашей, и проч.

Стр. 205

ПИСЬМО XI

Москва, 1732.

Мадам,

прежде всего хочу поблагодарить Вас за любезность, оказанную моему другу. Я полагала, что его общество будет Вам приятно, и, как вижу, не ошиблась; так что я едва ли могу жалеть о том, что направила его к Вам, хотя он очень дурно воспользовался тем счастьем, которое я ему подарила, доставив знакомство с Вами, ибо рассказал Вам пустую историю о некоем господине, которая так развеселила Вас или скорее, я должна сказать, так опечалила: я почти поверила, что Вы восприняли ее всерьез. Мне не хочется так думать, поскольку это рассердило бы меня. Вы говорите, что надеетесь в скором времени поздравить меня, так как слышали, что этот господин имеет титул, ленту, пышный выезд и большое состояние. Неужели Вы можете столь дурно и с таким презрением думать обо мне, воображать, будто все это может иметь какое-то значение! Все эти вещи не привлекают меня, если сердце, этот нежный советник, не помогает остановить свой выбор на человеке достойном. А когда этот мягкий повелитель противится или молчит, то лишь низкая душа или ничтожный ум могут прельститься тем, что так часто является лишь украшением глупца или плута. Я не хотела бы, чтобы Вы поняли меня так, будто мои рассуждения в какой-либо мере касаются упомянутого господина.

Мне кажется, этот человек обладает многими достоинствами; но такими же достоинствами обладает и мой дедушка, а между тем я бы и не подумала выйти за него замуж. Теперь Вы уже решили, полагаю, что в этой истории должна быть доля правды, если я так горячусь. Признаюсь, так оно и есть; господин этот даже проделал все те глупости, которые, как полагают мужчины (за исключением тех немногих, что считают себя выше «толпы»), должны нравиться нашему полу, и даже в самом деле взял на себя труд уверить меня в своей привязанности. Такого я не могла ожидать от уроженца этой страны, поскольку они не привыкли к тому, что дамы могут ожидать или желать, чтобы любовь была составной частью брака; они даже не знают, что это значит. Когда они находят состояние и титул, они безразлично относятся ко всему, что следует за этим, и даже удивятся, узнав, что вы отказываете мужчине, потому что не можете любить его, ибо не имеют понятия о значении этого слова. Некоторые

Стр. 206

серьезные рассуждения, услышанные мною по этому случаю, убеждают меня в том, что и в нашей стране есть люди, думающие так же; а ум, достоинством которого является так называемая «практичность», по всей видимости, сочтет романтическими все соображения, кроме богатства.

Я жажду рассказать Вам одну историю, образчик деликатности наших северных кавалеров и дам, но меня пугает Ваша притворная стыдливость (прошу прощения, Ваша скромность). Однако удержаться не могу. Поэтому прикройте лицо веером, а я начинаю. Действующее лицо — светский молодой человек, побывавший во Франции и пр. После своего возвращения он в доме своих друзей попал в компанию трех или четырех хорошеньких дам; танцевал, пел, смеялся, очень вольно обращался с дамами — одним словом, вел себя совершенно по-парижски, как он с важностью уверял присутствующих, взиравших на него с изумлением. Затем он начал похваляться чувствами и страстью, которую якобы возбудил в каждой из дам, и все это он повторял в самом разном обществе, так что в конце концов это достигло ушей господ мужей (а все дамы были замужем); последние какое-то время хранили мрачное молчание и наконец в очень резких выражениях объяснили [женам] причину своего дурного настроения. Дамы пожелали свести молодого человека напрямую со своими мужьями. Все три любящие пары согласились, чтобы одна из нимф пригласила его к себе на ужин, не говоря ему, кто будет еще присутствовать. На крыльях любви полетел он на свидание и был встречен с веселостью; но посреди его восторгов она стала выговаривать ему за те речи, что он произносил. Он все отрицал. Тогда вошли все дамы со своими мужьями, свидетелями его виновности, и он был честно осужден. Мужья произнесли свой приговор, заключавшийся в том, чтобы дамы собственноручно выпороли его кнутом. Кое-кто говорит, что они и впрямь проделали это; другие говорят, что они приказали сделать это своим горничным; во всяком случае, наказание было исполнено с такой жестокостью, что ему пришлось несколько дней провести в постели. Не ясно только, были ли дамы только наблюдательницами или сами производили наказание. По этому примеру судите о любовных интригах в здешнем северном климате. До свидания и проч.

Стр. 207

ПИСЬМО XII

Москва, 1732.

Мадам,

м-р X. так полон восторгов, что толкует только о Вас. Его жена говорит мне, что в ней просыпается ревность, поэтому, прошу Вас, будьте осторожны. Вы знаете, какие наказания применяются здесь в этих случаях. И хотя, я полагаю, поначалу она думала об этом не больше, чем Вы или я, но кто знает, к чему может привести пример? А поскольку она намеревается поехать в Англию, берегитесь.

Вы и впрямь ожидаете от меня ответа на свой вопрос? Впрочем, ждете или нет, я все равно отвечу насколько могу правдиво. А правда в том, что я все еще сомневаюсь и не могу сказать, что будет дальше. Мне кажется, человек этот обладает достоинствами, здравым смыслом (насколько я могу судить), великодушием и ровным характером, если считать, что жизнь в одном доме с ним дает достаточно оснований для таких выводов. Его очень высоко оценивают представители его пола. Но это, говорят, не является основанием для женского выбора; так что не могу сказать, поступлю ли я вопреки (как говорят) обычаю остальных представительниц моего пола. Признаюсь, я очень высокого мнения о нем и ценю его. Так что предоставляю Вам возможность гадать по поводу предстоящего события, а сама я пока еще ничего не решила.

Говорят, этой зимой двор переедет в Петербург; если так, мои дела заставят меня последовать за двором. Вы очень дотошны в Ваших вопросах, а я могу сообщить Вам лишь очень немногое для удовлетворения Вашего любопытства, поскольку, ввиду моего нынешнего состояния, не посещала никаких общественных мест.

Все семейство Долгоруких, в том числе и бедная «императрица на час», сослано. Их сослали в то самое место, где живут дети Меншикова[xiv]. Так что две дамы, которые одна за другой были невестами молодого царя, имеют возможность встретиться в ссылке. Не правда ли, хорошенький сюжет для трагедии? Говорят, детей Меншикова возвращают из ссылки, и та же охрана, что сопровождает туда Долгоруких, будет сопровождать обратно Меншиковых. Если это правда, то это великодушный поступок, так как их отец был столь непримиримым врагом нынешней царицы, что даже лично оскорблял ее своим поведением и высказываниями.

Вас, вероятно, удивляет, что ссылают женщин и детей.

Стр. 208

Но здесь, когда подвергается опале глава семьи, вся семья также попадает в опалу, имущество, принадлежавшее им, отбирается, и они из знатности опускаются до условий самого низшего круга простолюдинов; и если замечают [в свете] отсутствие тех, кого привыкли встречать в обществе, никто не справляется о них. Иногда мы слышим, что они разорились, но никогда не упоминают о тех, кто попал в немилость. Если, благодаря везению, им возвращают благосклонность, их обласкивают, как всегда, но никогда не вспоминают о прошлом.

Теперь я сообщаю Вам то, что Вы слышали уже сто раз, и ничего не могу добавить о здешнем существовании к тому, что Вы знаете из гораздо лучших рассказов. Своими постоянными приказаниями Вы заставляете меня утомлять Вас пустяковыми заметками, которых я стыжусь, но, доверяя Вашей дружбе, полагаю, что Вы развлекаетесь ими в одиночестве, не показываете и не читаете их никому, чтобы не опозорить Вашей, и проч.



[i] Представление об Адмиралтейской части города как острове вызывалось окружавшими ее каналами и реками. Зимний дворец, о котором идет речь, стоял в квартале, ограниченном Невой, Зимней канавкой и нынешней улицей Халтурина. Недавняя реконструкция Эрмитажного театра показала, что сохранились нижние помещения дворца, ставшие впоследствии основой для сооружения театра. Летний дворец Петра I стоит там, где и стоял с 1711 года,— в Летнем саду. Недалеко от него вдоль набережной Невы при Анне Ивановне был построен еще один деревянный Летний дворец, который был снесен в 40-е годы XVIII века.

[ii] Кроме Петра Великого и Екатерины I в Петропавловском соборе были захоронены многие из их детей.

[iii] Боутон — поместье лорда Монтегю (графство Нордхимптон, Англия).

[iv] Александро-Невский монастырь начал строиться в 1710-х годах на месте, где, как ошибочно полагали тогда, произошла знаменитая битва Александра Невского со шведами в 1240 году. В 1723 году в монастырь были доставлены из Переславля-Залесского мощи св. Александра Невского. Орден Александра Невского был учрежден в 1724 году.

[v] М-р В.— имеется в виду консул, позже посланник Англия в России Ворд, умерший в Петербурге в 1731 году, первый муж леди Рондо; м-р Рондо — вероятно, Клавдий Рондо — второй консул Англии, с 1732 года — второй муж мемуаристки.

[vi] Это Дудергофская бумажная мельница, расположенная около Красного Села.

[vii] Автор ошибается — из Петергофа побережье Финляндии невооруженным глазом не видно.

[viii] Новгородский Антониев-Рождественский монастырь, согласно легенде, основан в XII веке св. Антонием, избравшим столь необычайный вид транспорта для приезда в Новгород. Впрочем, по мнению новгородского ученого А. Макарова, сохранившийся до наших дней камень Антония не что иное, как балластный камень корабля.

[ix] Наталия Алексеевна — сестра Петра I.

[x] Рассказ о фаворитке Петра Великого Анне Монс весьма примечателен как отражение легенды, ходившей среди публики в конце 20-х годов XVIII века. Анна — дочь немецкого виноторговца (по другим сведениям — ювелира) Иоганна Монса, стала фавориткой Петра около 1692 года. Она имела определенное влияние на Петра, сумела даже обогатиться за счет пожалований из казны. Близость с Анной была одной из причин ссылки и пострижения в монастыре царицы Евдокии. В 1703 году в вещах утонувшего под Шлиссельбургом саксонского посланника Кенигсена были найдены любовные письма Анны. Опала фаворитки, вместе с семьей посаженной под домашний арест, продолжалась до 1706 года. В 1711 году она вышла замуж за прусского посланника Кейзерлинга, который давно добивался ее руки и пошел ради этого даже на конфликт с Петром. В 1714 году, после смерти мужа, Анна стала невестой пленного шведского офицера Миллера, но умерла незадолго до свадьбы, оставив завещание, согласно которому передавала своему жениху почти все свое состояние. Это стало причиной многолетней я скандальной тяжбы, завершившей далеко не столь романтическую, как ее передает леди Рондо, историю.

[xi] Здесь имеется в виду Е. А. Долгорукая.

[xii] Ночь с 18 на 19 января 1730 года вошла в историю как попытка ограничения «верховниками», членами Верховного тайного совета, самодержавия Анны Ивановны. Они вынудили подписать ее ограничительные «кондиции», которые она, приехав в Москву из Курляндии и разобравшись в обстановке, разорвала. Самодержавие было восстановлено.

[xiii] Имеется в виду майор Степан Глебов — любовник Евдокии в 1710 году, который служил некоторое время в Суздале. Сохранились любовные письма Евдокии — старицы Елены — к нему. Схваченный по делу царевича Алексея и Евдокии, он действительно был подвергнут пыткам и уличен в прелюбодеянии с бывшей царицей. Этот факт Евдокия подтвердила собственноручным признанием. Несмотря на все это, Глебов стоял на своем, отрицая вину, и был приговорен к посажению на кол. Позже Петр I распорядился подвергнуть имя Глебова церковному проклятью — анафеме.

[xiv] Встречи двух «порушенных» невест Марии Александровны Меншиковой и Екатерины Алексеевны Долгорукой не произошло — Меншикова умерла в Березове в 1729 году.

Оцифровка - Владимир Шульзингер, 2004
вычитка -  Константин Дегтярев, 2004



Рейтинг@Mail.ru