Публикуется по изданию: Е.Ф. Комаровский. "Записки графа Е.Ф. Комаровского",
М.: Товарищество русских художников, 1990

© "Товарищество русских художников", издание, 1990

Оглавление

ГЛАВА VII

Приезд в Вену Болезнь — Доктор Капелини — Бракосочетание императора Франца — Увеселения венской аристократии — Рождение сына Александра Г-жа Сталь — Переселение в Баден — Поездка в Пресбург — Коронование новой императрицы венгерской короной — Возвращение в Баден и в Вену Гулянья в Пратере — Образцовый порядок — Переселение в Париж — Прием у Наполеона — Князь Куракин — Параллель между Парижем до революции и Парижем времен империи Представление императрице Жозефине Симпатия к русским — Спектакли в Тюильри — Строгости придворного этикета — Обед

Сентября 15-го 1807 года прямо с дачи мы поехали в Вену. В сем путешествии находились: матушка, жена моя, сын Егор Евграфович, который был тогда по пятому году, с его няней, и, чтобы вести счеты во время дороги, — двоюродный мой племянник Н.Н.Акинин, а дочь нашу Анну, которая имела тогда полтора года, поручили сестрице моей Анне Федотовне.

Во время вояжа нашего ничего примечательного до Вены не случилось. По приезде нашем в сию столицу мы нашли ее наполненною таким множеством приехавших со всех сторон любопытных, по случаю бракосочетания императора Франца с третьей его супругой, принцессою д'Эсте, что ездили несколько часов по всему городу, чтобы сыскать квартиру в какой-нибудь гостинице. Наконец принуждены были остановиться в самой последней из всей Вены Kartner-Strasse, «Am wilden Mann», и то отвели нам только три комнаты в 4-м этаже.

На другой день я поехал к нашему послу, которым был тогда в Вене князь Александр Борисович Куракин. Он предварен уже был о моем приезде вдовствующею императрицею, которая к нему была очень милостива и вела с ним партикулярную переписку. Князь Куракин, увидя меня, сказал:

— Я давно уже ожидаю ваше сиятельство, мне ваш приезд сюда был известен; рад буду оказывать вам всякого рода услуги, — продолжал он, — знаю, что вы приехали сюда лечиться, и что в вас принимают участие их императорские величества.

После некоторых еще взаимных комплиментов я возвратился домой. Желая показать жене моей любимое венских жителей гулянье, по бастионам вокруг города[1], я надел фрак и пошел с ней гулять. Это было уже в ноябре месяце, ветер был прехолодный, и я сильно простудился; к вечеру я почувствовал большой жар. К счастью, пришел меня навестить бывший тогда советником посольства барон Аистен, с которым я знаком был, когда он служил при принце Нассау. Он, увидев меня в этом положении, а особливо жену мою в отчаянии и матушку, которая себя также не очень хорошо чувствовала, сказал:

        Вы живете в самой дурной гостинице, какая только есть в Вене, но вознаграждены тем, что напротив вас живет лучший здешний и всех русских доктор Капелини, и втом же доме есть и аптека. Пошлите за Капелини: он, верно, дома и к вам тотчас будет. Если угодно, я напишу к нему записку и пошлю с своим человеком.

Капелини действительно к нам тотчас явился и нашел, что у меня на лице и на голове делается рожа.

Мы впоследствии имели в нем друга, а не медика. Первое, что он сказал:

        Вам здесь никак нельзя оставаться; я постараюсь найти для вас покойную квартиру, а между тем для графа нужен хороший суп; в здешней гостинице столь прескверный; я буду присылать оный с моей кухаркой, а так как в трактире не дозволяют носить кушанья со стороны, она называться будет вашей прачкой и ходить к вам будто с бельем. Подле самой той комнаты, в которой я лежал, жило несколько офицеров, которые целые ночи проводили в пьянстве, в картежной игре и в ужасном шуме. Племянник мой Акинин несколько раз ходил просить их, чтобы не так шумели, что подле них лежит больной русский генерал, но они переставали только на минуту, а потом опять тот же шум возобновлялся и гораздо еще сильнее. Каково же было мое положение, что я в страдании не мог не только спать, но иметь ни малейшего покоя. Один раз Капелини входит к нам с веселым видом и говорит:

        Как я рад, что наконец нашел для вас препокойную квартиру, которую я сам ездил осматривать; я не пропускал ни одного объявления, чтобы не прочесть, и дал комиссию моим приятелям и знакомым искать и наведываться о квартире для вас, и теперь, кажется, я в этому спел. Дом в предместье[2] в два этажа, главный фасад в сад, принадлежит земляку моему Оригони; верхний этаж занят жильцами, а нижний свободен, — и сказывает нам цену.

Мы стали его благодарить как нельзя больше и просить, чтобы он тотчас нанял квартиру, и дали денег для задатка. Капелини нам сказал:

        Здесь иначе не нанимают квартиры, как на известное время и по контракту. Если вам угодно, — продолжал он, — я заключу контракт от своего имени, но должно только определить время.

Мы решились нанять квартиру на шесть месяцев. Мне сделалось несколько лучше, то есть боли перестали, но на лице была еще большая опухоль. Капелини долго не знал, каким образом меня перевезти; наконец решился, чтобы портшез[3] принесли к самой моей постели и, окутав меня хорошенько, чтобы я не простудился, отнесли бы на новую квартиру. Лестница была в сем мерзком трактире так узка и с поворотами, что с большим трудом меня снесли вниз. Послан был вперед мой камердинер, немец, который нанят был еще в Петербурге, чтобы приготовить для меня постель; каково же было мое удивление, когда я увидел, что Капелини меня сам дождался; я не мог довольно изъявить ему моей благодарности, и в самом деле, какое примерное и редкое попечение о своем больном!

Я думал, что я нахожусь в раю: комнаты прекрасные, опрятные, хорошо меблированы; и меня принесли к самой моей постели. Капелини приказал комнаты вытопить и везде накурить. Я скоро совершенно оправился в чистом воздухе, который был в наших комнатах.

Во всем доме жили только две фамилии: вверху графиня Лабия, урожденная графиня Гадик, а внизу наша. Граф Лабия, дворянин из Венеции, после всех перемен, случившихся с сей республикой, в которой он имел большие маетности, решился оставить жизнь свою в Австрии; он находился тогда по своим делам в Венеции. Мы скоро познакомились с его женою и нашли в ней прекрасную и премилую соседку. Мы с ней видались почти всякий день.

Поручили нашему доктору Капелини, чтобы найти для старшего нашего сына, за которым необходим уже был присмотр, род гувернера. Капелини нам рекомендовал отставного из австрийской службы поручика, родом итальянца, Витали, за нравственность которого он ручался. Основываясь на рекомендации Капелини, мы взяли к себе Витали.

Тогда в Вене было русских: Н.А.Нарышкин со своей фамилией, княгиня Шаховская с двумя дочерьми, деверем своим, князем Шаховским, и Бахметевым; прекрасная Татищева, бывшая тогда Безобразова, и теперешний ее муж Татищев; барон Бюллер, бывший нашим министром в Мюнхене, с своим семейством, князь Багратион, графиня М.А.Толстая с двумя дочерьми и с двумя сыновьями — муж ее, граф П.А., был тогда послан в Париж; с нею приехал П.А.Арсеньев и Кологривов, который причислен к венской миссии; П.М.Лунин с женою и дочерью, два брата Яковлевы; еще находился там А.П.Ермолов, но с ним почти не видались. Я был представлен императору, а жена моя ко двору не представлялась по причине ее беременности.

Бракосочетание императора происходило в церкви aux petits Augustins, где нам отведена была трибуна. Священную сию церемонию совершал родной брат императрицы, примас венгерский. Редко можно было видеть где-нибудь столько драгоценных каменьев, как при сем случае, которыми украшены были австрийские и венгерские дамы: сии последние были в национальном своем костюме. На императоре был фельдмаршальский мундир; лента Марии-Терезии в два ряда по краям унизана была довольно крупными брильянтами.

В сей же церкви находится знаменитый мавзолей из лучших произведений резца славного Кановы, в память эрцгерцогини Христины, дочери Марии-Терезии, сооруженный мужем ее, герцогом Саксен-Тешенским, бывшим наместником нидерландским.

Герцог Альберт имел лучший дом в Вене, давал часто великолепные и многолюдные обеды. В сей столице партикулярные балы тогда вовсе не были в употреблении, а большие обеды и рауты, которые назывались les avant-soirees, т.е. полдники. В Вене странное тогда было обыкновение: после званого обеда должно узнать, когда будет другой такой же обед у того же хозяина, и приехать после сего обеда благодарить, и сие называлось: благодарить за обед, rende le diner, а буде сего не сделаешь, то почиталось большою невежливостью, и даже вперед повергнешься не быть никогда более приглашенным. После всякого большого обеда начинается в доме совершенная суматоха, ибо одни приезжают, а другие уезжают.

Князь Лобковиц любил музыку и театр, и у него был спектакль, составленный из членов общества, и представляли итальянские оперы, между прочим, «Camille, или Подземелье», сочинение Пера. Князь Лобковиц имел одну ногу короче другой, играл в сей опере роль садовника и говорил, что он оттого хромает, что полез на дерево и упал с оного. Роль Камилы в большом превосходстве была играна девицею Губо, она имела притом голос прелестнейший. У графини Замойской тоже был театр, но представляли французские пьесы. Графиня Замойская играла прелестно, особенно в роли Betti в «La jeunesse de Henri V»[4]. Я после видел в Париже в той же роли славную m-lle Mars и не нашел большой разницы. Между актерами, игравшими у графини Замойской, я видел Clery, камердинера несчастного Людовика XVI, короля французского. В Вене, сверх того, был театр, составленный из охотников (т.е. любителей) лучших фамилий, где играли только национальные пьесы; я иногда ездил туда, получая билет от графини Лабии: дядя ее, граф Бренер, был один из старшин сего общества[5].

1 февраля 1808 года родился у нас сын Александр; восприемниками его были посол наш князь Куракин и графиня М.А.Толстая. При посольстве нашем был священник, который с лишком 30 лет не выезжал из Вены, но все сие время ему не случалось ни разу крестить младенцев; он был в большом затруднении и никак не решался погрузить младенца в воду и просил, чтобы позволили его облить водою, на что мы принуждены были согласиться.

Доктор Капелини нашел, что для подкрепления моих нервов нужно употреблять серные ванны, а потому и советовал на лето ехать в Баден, расстоянием от Вены в 3 милях, или 21 версте. Поелику он сам туда всякое лето ездил, то и взялся для нас нанять в Бадене дом. В наше время была в Вене знаменитая мадам Сталь, которую старались все сколько можно более угощать. У князя Лихтенштейна дан был спектакль «Агарь в пустыне», в котором мадам Сталь играла с своим сыном. Она была несколько раз, из любопытства, в нашей посольской церкви. Всех более ей нравилось общество принца де Линя; он был тогда уже в ребячестве. M-me Stael говорила, что для нее любезнее всех в Вене принц де Линь и С.С.Уваров, бывший тогда при нашем посольстве.

Мы переехали в Баден в мае месяце, ровно как и все почти русские семейства, бывшие в Вене; некоторые из них вовсе не для лечения, а только чтобы провести лето в сем прекрасном месте, переселились в Баден. В сие почти время приехал туда же лечиться граф Эммануил Сенпри, с графом Людольфом, теперешним неаполитанским министром в Петербурге. Граф Сенпри получил жестокую рану в ногу в Фридландскую кампанию. Я с ним ездил купаться вместе и в один павильон. Мы жили в Бадене самым наиприятнейшим образом. Часто ездили в обществе наших соотчичей по прелестным окрестностям баденским, каковы Маркенштейн, загородный дом Лихтенштейна, которого называли Назе по чрезвычайному его носу; Феслау банкира барона Фраза; Шенау графа Брауна, где видно великое изобилие вод и где в построенном кругообразном, превосходной внутри архитектуры, храме, посвященном богине ночи (сия богиня изображена на колеснице), свод представляет небесную твердь, освещенную луною и звездами. Когда войдешь в сей храм, вдруг услышишь музыку восхитительной мелодии и в такой отдаленности, что едва звуки доходят до слуха, и в то время колесница, на которой стоит богиня, медленно объезжает всю внутренность храма. Все вместе представляет что-то таинственное.

В увеселительном дворце императора, Лаксенбурге, между прочим, видно судилище средних веков: посреди комнаты, где члены оного собирались, находится большое отверстие в виде трубы, в которую поднимали из темницы, устроенной в погребах, рыцаря для объявления ему приговора; после чего опускали его в сие заточение. Вся эта комната, впрочем, довольно большая, убрана латами рыцарей тех веков. Мы входили и в самую темницу; в ней изображен рыцарь большого роста, сидящий на деревянной скамье и имеющий на ногах и руках цепи, и, коль скоро к нему станешь подходить, он привстает со скамьи и несколько раз встряхивает цепями и потом опускается на скамью. Лаксенбург было любимое место второй жены императора Франца. Она, сказывают, была большая охотница до всякого рода зверей. Павильон, в котором императрица часто бывала, снаружи увешан множеством разнообразных животных чучел, как то: кошек, собак и проч.

Монастырь Гейлиген-Крейц, или Святого Креста, с местоположением уединенным, окруженный горами, имеет печать святости. Множество ходит туда на богомолье. Наконец, деревня Брюль представляет вид дикой природы, лежит в превысоких голых скалах. Екатерина Александровна Нарышкина была, можно сказать, душою этих прогулок; она большей частью их учреждала и все угощение принимала под свое распоряжение.

После ванн, в 12 часов, все, и те, которые лечились, и здоровые, собирались в довольно обширный, в самом Бадене находящийся, парк. В устроенном посреди парка киоске играла музыка, и сие гуляние продолжалось до 2 часов пополудни и возобновлялось после обеда, но без музыки. Ездили часто гулять в долину св. Елены, в самом ближнем расстоянии от Бадена; сия долина окружена превысокими горами.

В это лето множество было приезжих в Баден. Мы переменили три квартиры; последняя называлась, по своему местоположению, Ландшафтом, и действительно, перед глазами нашими, на высотах трех гор, находились развалины трех замков: Раухенштейн, Шарфенек и Треугольная башня. Всякий вечер почти у нас собирались все русские, а иногда австрийцы; между прочими просил позволения быть нам представлен молодой князь Эстергази, теперешний посол в Англии, и другие иностранцы, бывшие тогда в Бадене. Очень часто играли у нас в шарады в лицах, что было для всех весьма приятно. В Бадене был театр, и мы за несколько гульденов могли иметь всякого рода костюмы.

Из Бадена я с женою моею ездил в Пресбург по случаю коронации императрицы как королевы венгерской. Мы нанимали в Вене четвероместную карету и пару прекрасных вороных инглезированных лошадей за 300 гульденов в месяц, что составляло тогда на наши деньги 180 рублей, а когда переехали в Баден, то вместо кареты мы взяли четвероместную коляску, и в сей-то коляске и на паре вороных лошадей мы отправились в другое государство и в другую столицу, взяв с собою: жена — горничную свою девку, а я — своего камердинера Лапиера; так расстояния близки во всех почти государствах, кроме России. Мы из Бадена выехали рано поутру; на середине дороги обедали, кормили лошадей часа два и приехали в Пресбург еще гораздо до захождения солнца. Мы переоделись и пошли гулять в публичный сад.

Для нашего посла и для всех русских в кафедральной церкви, где совершалось коронование, назначено было особливое место. Нам всем неприятно было видеть, что А.К.Разумовский, живший тогда в отставке, в Вене, находился не с нами, а между первых чинов австрийских. Император был в приготовленном для него месте и имел корону и все одеяния Св. Стефана. Короновал и священнодействовал тот же брат императрицы, примас венгерский, который и венчал ее. Прежде коронации императрица должна была причаститься Святых Тайн, и лишь только она перед алтарем стала на колени, как ей сделался обморок. Сие произвело большое смятение, но она скоро пришла в себя. Когда возложили на нее корону эрцгерцогини австрийской, тогда примас подошел к императору, снял с него корону Св. Стефана и коснулся оною плеча императрицы; в сем состояло все коронование.

Потом был публичный обед; под балдахином за столом сидели император, императрица, палатин и примас венгерский.

Ничего не можно видеть великолепнее, как шествие императрицы в церковь и обратно во дворец. Император, палатин и все первейшие магнаты венгерские окружали ее карету верхом, имея на себе самые богатейшие свои одеяния, а на лошадях их были драгоценные украшения. На князе Эстергази было платье из красного бархата, вышитое все, где должно быть, шнурком, крупным жемчугом, а вместо пуговиц — солитеры; ножны сабли осыпаны брильянтами с разными драгоценными каменьями; сапоги вверху обшиты брильянтами, а кисточки у сапогов из крупного жемчуга. Конский убор был тоже из красного бархата, и вышит жемчугом с драгоценными каменьями; даже отловы мундштука унизаны таковыми же каменьями.

Я несколько раз во время пребывания нашего в Пресбурге был у эрцгерцога палатина, который обращался со мной так же, как и я в бытность его в Петербурге, т.е. весьма милостиво. Я с большим удовольствием увиделся и с добрым графом Сапари, и со всеми, которые были с его императорским высочеством в Петербурге; одного только из тех камергеров уже при палатине не находилось.

Возвратясь в Баден, и когда вечера стали длиннее, ввелись в употребление серенады; они состояли из девицы Губо, которая восхитительно пела, одного француза Ма-кота, который был стихотворец и играл на гитаре, и фа-фа Лудольфа, игравшего тогда на флейте. Ничего не было прелестнее сих серенад.

По совету доктора Капелини, при употреблении серных баденских ванн я пил эгерские воды, и сей способ лечения мне совершенно возвратил здоровье. В Бадене хотя и был доктор Шенк, но никто почти с ним не советовался, а брали советы большею частью от венских докторов. Там находились публичные ванны, под названием Frauenbad, в которых купались и женщины и мужчины вместе, но они имели на себе длинные одеяния, род халатов. В Баден приехал принц Плес, который был совершенно здоров; ему понравилось, что можно купаться вместе с женщинами, хотя доктора и предупреждали его, что сие может быть для него весьма вредно, но он их не послушался, полагаясь на свое крепкое сложение, однако же кончил тем, что пришел после нескольких ванн в совершенное расслабление. На самом источнике, который называется Шпрудель, видна надпись: «Благотворение природы посвящено страждущему человечеству». В самом Бадене, на одной из окружающих его гор, принадлежащей графине Александровичевой, разведен прекрасный сад, в котором находится много надписей на итальянском языке; а на другой горе есть кальвер, куда в назначенные дни ходят на богомолье.

Проведя таким образом около пяти месяцев в Бадене, мы возвратились в Вену. Мы нашли прекрасную квартиру в предместье Иосифштадт, на улице, называемой Егерцейль, которая из Вены ведет в Пратер. У нас перед окошками ежедневное было гулянье по известной страсти венских жителей к сему, единственному во всей Европе, парку; особливо по воскресеньям, можно сказать, что вся Вена на несколько часов переселялась в Пратер. Недалеко от нас был национальный театр, Кашперне, куда я часто ходил смеяться дурачествам, на оном представляемым. В Пратере даваемы были тогда фейерверки, каковых я нигде не видывал; оные представляли взятие Гибралтара, осажденного кораблями с моря, или знаменитые осады крепостей. Стечение при сих зрелищах бывает до 20 тысяч человек и более, и кажется, сидишь один, пока темно, когда же осветится сей партер голов человеческих, не можешь себе без удивления представить такое безмолвное молчание от сего множества народа, соединенного вместе. Оно только сродно одним венским жителям, известным своею беспримерною кротостью нравов.

Вокруг того места, где зажигают фейерверки, протянута в аршин ширины сеть из самых тонких бечевок, а в средине пустое место, оставленное для входа, у которого стоят два человека для получения денег с входящих. Не было примера, чтобы кто-нибудь нарушал сию бренную преграду. У нас бы должно обнести сие место, по крайней мере, рогатками и, сверх того, еще поставить несколько человек будочников. Во время самого большого стечения народа и экипажей в Пратер, когда вереница карет начинается у кафедральной церкви св. Стефана, — что составит до павильона, находящегося на самом конце Пратера, верст до восьми и больше, — для порядка наряжаются из городских драгуны, при одном унтер-офицере, человек до 10 рядовых, и тем дела почти никакого нет, ибо всякий из кучеров знает свой ряд и, хоть тысячу раз ему приказывай, он никак из него не выедет.

Народные же увеселения венских жителей самые скромные; всякой выкурит свою трубку табаку[6], выпьет несколько стаканов пива и съест пару или две жареных цыплят, до чего они большие охотники, — вот вся их забава. Мне ни одного разу не случалось видеть пьяного человека до того, чтобы он на ногах шатался, или бы кто сделал какой-нибудь шум. Сравните же теперь сие с нашим Екатерингофским или с другим публичным гуляньем, куда для порядка посылаются весь жандармский дивизион, со всего города полицейские офицеры, солдаты и будочники, и всем много дела находится.

В Вене на всех мостах сделаны помосты деревянные, и, чтобы долее сохранить оные, на обоих концах каждого моста поставлены столбы, на которых написано, чтобы через мост ехали шагом. Ни один кучер, ни за что, ни под каким видом, иначе через мост не поедет; а тут нет, однако же, ни часового, ни будочника, который бы запретил ему сие делать. Мне случалось видеть, что даже самого императора по мостам везут шагом.

Кстати, для сравнения сказать здесь можно: во время командования моего петербургскою полициею я испросил высочайшее повеление, чтобы через мосты не позволено было скакать во всю прыть, ибо находил сие для мостов весьма вредным — особливо устроенных на плашкоутах, а чтобы ехали по оным маленькой рысью. О сей высочайшей воле объявлено было, с подпискою, всем обывателям петербургским, и на обоих концах и на средине мостов сначала поставлены были полицейские офицеры. Но до того доходило, что, когда карета скакала на мост, то будочник старался ее остановить, и если в карете сидела почетная особа, то офицер подходил к ней и говорил учтивым образом, что по высочайшему повелению запрещено ездить так скоро по мостам. Некоторые из сих почетных особ доходили до того, что даже плевали в глаза офицерам с досады, что не позволяют им скакать как бешеным. Я всякий раз доводил сие до сведения государя; сим плевателям в глаза хотя и делаемы были выговоры, но офицер не менее был обесчещен.

В Бадене, куда съезжались лечиться со всех стран Европы, вся полиция состояла из одного унтер-офицера, именем Христиана, который имел время, за несколько гульденов во все лето, разносить записки о приезжающих, а по случаю только пребывания там императора отряжалось из венской полиции два офицера, которые ходили во фраках. В Бадене, как и у всех минеральных вод, куда съезжаются только лечиться, был королем некто Ценек, а королевой графиня Александровичева; их главная обязанность состояла в том, чтобы управлять веселостями, доставляющими удовольствие публике. В Бадене были прекрасные редуты.

Лечивший меня доктор Капелюш не советовал в осеннее время возвращаться в Россию, а находил полезным провести зиму в теплом климате. Нам предложили две страны — или Франция, или Италия, и мы выбрали первую, в которой Париж сделал большой перевес.

Мы выехали из Вены в начале ноября 1808 года, проезжали через города: Регенсбург, Мюнхен, Стутгарт, Карлсруэ, где я опять увидел единственную в свете аллею из тополей, которую пощадили и все войска, после первого моего вояжа столько раз по ней проходившие, — Страсбург, Нанси и Люневиль. В Париже мы остановились Place des Victoires, rue du Mail, в Petit Hotel de Portugal.

Наполеон тогда находился в Гишпании, но через несколько дней, самым неожиданным образом, возвратился в Париж. После Эрфуртского свидания назначен послом нашим при французском дворе князь Куракин из Вены, а граф Толстой отозван. Сверх того, из Эрфурта приехал в Париж бывший тогда нашим канцлером граф Н.П.Румянцев, как известно, с тем, чтобы вместе с тюильрийским Кабинетом склонить Англию на заключение всеобщего мира, на что граф Румянцев имел полномочие.

Я имел посещение des Dames de la Halle, которые поднесли мне из цветов прекрасный букет; это мне стоило несколько золотых наполеонов.

Мы нашли в Париже из русских: графа Кочубея с женою, князя П.М.Волконского с фамилиею, княгиню Шаховскую, с которой мы виделись в Вене, с дочерьми и с деверем ее, князем Н.А.Шаховским, двух братьев Яковлевых и Н.Н.Демидова с женою, которого можно было почесть скорее жителем Парижа, ибо он несколько лет там жил безвыездно.

Скоро назначена была для посла нашего князя Куракина в Тюильрийском дворце публичная аудиенция, на которой должны были представлены быть и русские. Съезд во дворец был премноголюдный; весь дипломатический корпус, все первые члены, военные, штатские и придворные составляли двор превеликолепным, несколько маршалов в мантиях, полном своем мундире, и всякий из них с жезлом в руке, придавали оному еще более величия. Придворный мундир был красного цвета с серебряным шитьем по борту и обшлагам.

Посреди сего двора, блестящего золотом и серебром, Наполеон в простом офицерском, егерского полка, мундире делал величайшую оттенку. Я признаюсь, что вид его произвел на меня впечатление, которого я никогда не забуду. В сей день Наполеон имел, по мундиру, нашу Андреевскую ленту.

Посол наш князь Куракин превзошел всех богатством своего одеяния: на нем был золотой глазетовый кафтан[7], пуговицы, пряжки, эполет, который поддерживал на плече ленту, звезда Андреевская, шпага, петлица на шляпе и пуговицы на оной были все бриллиантовые.

Аудиенция началась тем, что посла нашего ввели в тронную комнату, подле той, в которой мы все находились. Сказывают, что Наполеон сидел на троне и наш посол ему говорил речь. Мы были представлены князем Куракиным; у меня Наполеон спросил, в каких войсках я служу, то есть в кавалерии или в пехоте. Подле меня стоял князь Н.Л.Шаховской, который был в прусской ленте Красного Орла, ибо другой у него тогда не было, и имел подвязанную руку, в которую он был жестоко ранен. Наполеон, по глядя на него пристально, сказал:

— Вы, конечно, служили в последнюю войну; а в каком деле ранены?

— При Гельсберге, — отвечал князь Шаховской. Наполеон пошел далее.

Тогда уже начались слухи о близком разрыве Австрии с Францией. Наполеон подошел к князю Метерниху, австрийскому послу, сказал ему:

— У вас вооружаются; если это против меня, то я пошлю женщин сражаться с вами, — и, не дождавшись ответа, пошел прочь.

Пусть представят себе положение бедного Метерниха, услышавшего такие уничижительные изречения для своего государства при собрании представителей всех европейских государей.

В тот день ввечеру давали в Гранд-Опера «Весталку», куда мы поехали. Каково было наше удивление, когда мы увидели посла нашего, князя Куракина, сидящего одного в своей ложе, в том самом кафтане и во всех бриллиантах, в которых он был поутру на аудиенции у Наполеона. Признаюсь, что самолюбие наше очень страдало, когда мы увидели, что весь партер обратился на него и занимался более им, нежели оперою. Князь А.Б. Куракин имел прекрасные качества; он был гостеприимен, весьма добр и учтив, но слишком держался старинного обыкновения и имел слабость выставлять на себе множество орденов[8] и драгоценных вещей, без коих его редко можно было видеть.

По сравнению, я нашел большую перемену в Париже до революции и в Париже во время империи. Тогда не было видно ни одного почти военного мундира, теперь же, напротив, их встретил столько, как бывает в военном стане. Прежде по всем улицам слышны были песни и видны всякого рода увеселения, ныне же повсюду молчание и род какого-то уныния. Словом, вид на всех лицах переменился. Говорили, что правительство употребило большие суммы денег, дабы нанимать паяцев и разных шутов для забав народа, особливо во время карнавалов.

Мы представлены были Жозефине, жене Наполеона, Гортензии, дочери Жозефины, и жене Людовика, бывшего тогда королем голландским, принцессе Боргезе, сестре Наполеона, и матери его, Летиции Бонапарте; она имела также свой двор. Камергер, представлявший нас сей последней, спросил, не любопытны ли мы видеть портрет великого Наполеона. По изъявлении нами согласия он ввел нас в одну комнату, где мы увидели портрет во весь рост мужчины в коричневом французского покроя кафтане, средних лет и довольно приятной наружности.

Все русские, находившиеся тогда в Париже, как двором, так и первыми министрами были принимаемы как нельзя лучше, во-первых, потому, что сие было скоро после заключенного в Тильзите мира, которым Россия признала Наполеона императором французов, всех королей, им сотворенных и все приобретения, им сделанные; во-вторых, по случаю предстоящего разрыва с Австрией, ибо союз России, с той или с другой стороны, мог произвести большой перевес в успехах войны.

В Тюильрийском дворце всякий четверг был спектакль, потом собрание в комнатах и ужин, в котором мужчины, однако же, не участвовали, а одни только дамы. Зов делался дежурным камергером билетом на имя каждого из приглашаемых. Сей билет должно было при входе во дворец показать швейцару, который раздирал его пополам, одну половину оставлял у себя, а другую.должно было отдать стоящему при входе в театр лакею. Ничто не было величественнее и вместе с тем воинственнее, как вид на каждой ступени высокой лестницы Тюильрийского дворца стоявших по обеим сторонам в медвежьих шапках гренадер императорской гвардии, мужественного и марциального вида, украшенных медалями и шевронами, державших свое ружье, — которое столько раз обагрено было кровью неприятелей почти всех земных стран, — смиренно у ноги.

Наполеон как итальянец любил и музыку итальянскую предпочтительно перед французской. Его капельмейстер был Раег, известный своими превосходными сочинениями нескольких итальянских опер. Славный певец Крементини[9] и певица Грассини принадлежали к императорской капелле. Почти беспрестанно давали в Тюильрийском театре итальянскую оперу «Ромео и Джульетта», в которой играли Крементини и Грассини; ничего невозможно было слышать восхитительнее, как сии два голоса вместе, ибо Грассини имела превосходный contre-alto. Хотя сия опера представляема была так часто, но всякий раз ее можно было слышать с новым удовольствием.

Мы видели также там несколько и французских пьес, как то: трагедию «Рим спасенный и Манлий», торжество славного Тальма и водевиль «Флибустьер», в котором австрийцы были выведены на сцену в самом карикатурном виде. В Тюильрийском театре назначены были две ложи для всего дипломатического корпуса.

Граф Толстой, бывший нашим послом[10], нарочно, сказывают, опаздывал в театр, чтобы садиться позади всех; а так как те ложи были против Наполеоновой, то он не мог сего не заметить и кончил тем, что приказал нашему послу назначить особую ложу; подле оной сидел всегда итальянского королевства министр граф Морескальки.

Я всегда был в ложе нашего посла,, которая была через две ложи от Наполеоновой. Надобно сказать, что Наполеон никогда в театре не аплодировал, а оттого царствовала всегда в оном глубокая тишина. Один раз случилось, что Крементини пропел известную его арию «Ombra odorata aspeta» с таким совершенством, что бедный Морескальки как итальянец, в исступлении от восторга, несколько раз громко закричал: «Bravo, bravo! — и вдруг, опомнившись, спустился со стула на пол и на четвереньках выполз из ложи. Между нашей ложей и Наполеоновой никого тогда не сидело. Я сам испугался за несчастного Морескальки и взглянул на Наполеона, за которым в продолжение всего спектакля всегда стоял Ремюза, директор театров и дежурный камергер. В ту самую минуту, как услышал Наполеон сей, можно сказать, никогда небывалый крик в театре, оборо-тясь, бросил взор на Ремюза, который, поклонясь, вышел вон из ложи, но чем это кончилось, мне не было известно.

Наполеон во время представления всегда читал ту пьесу, которую играли на театре. Против его ложи находилась Жозефинина; за императрицей также во время всего спектакля стояли ее двора гофмаршал и дежурный камергер.

Нельзя было с большим, можно сказать, пренебрежением трактовать придворных чиновников, как при Наполеоновом дворе. Мне случилось видеть однажды, что во время танцев в Тюильрийском дворце, произведенных первыми танцорами парижских театров, приглашенные дамы сидели на табуретах[11], а императрица, королевы гишпанская, голландская и принцесса Боргезе — на креслах; за каждой из них стояло по одному камергеру; принцессе Боргезе захотелось поставить свои ноги на скамеечку; она оборотилась, сделала только знак своему камергеру, который тотчас пошел, принес скамеечку, поставил ей под ноги и закрыл оную ее платьем, она даже и поклоном его за то не поблагодарила.

Сравните же с сими пришельцами высоких членов нашего императорского дома: с какою утонченною деликатностью они обходятся со своими придворными чинами.

Должно еще приметить, что Наполеон составил свой двор из особ знатнейших французских фамилий. После спектакля все собирались в комнате, так называемой Салон маршалов; в ней находились во весь рост портреты французских маршалов. Через несколько минут дежурные камергеры выходили из бывшей подле комнаты и приглашали избранных особ для составления партии в вист императрицы, обеих королев, принцессы Боргезе и мадам Рош-фуко. Когда партии в карты были составлены, то отворялись обе половинки двери, и все мужчины и дамы должны были идти поодиночке отдать — так называлось — поклон императрице, обеим королевам: гишпанской, голландской и принцессе Боргезе, которые отвечали небольшим поклоном.

В сие время Наполеон стоял в той же комнате и как будто всем делал инспекторский смотр; иногда он подзывал к себе из мужчин того, с кем ему нужно было поговорить.

Для дам сия церемония была весьма затруднительна, ибо они, не оборачиваясь, а только отталкивая ногой предлинные хвосты их платьев, должны были маневрировать. Императрицын стол был один в поперечной стене комнаты, а прочие три — в продольной. Стало быть, надлежало дамам сделать три поклона, идя прямо к столу императрицы; потом, поворотясь несколько направо, сделать каждой из королев и принцессе по одному поклону, переходя боком от одной до другой, и идти задом до дверей[12]. Когда все мужчины и дамы перебывали, таким образом, для отдачи поклона императрице, двум королевам и принцессе, Наполеон выходил в комнату собрания и делал круг, после коего он уходил к себе.

Всякий раз перед ним шли два привратника, или гоф-фурьера, чтобы очищать для него дорогу, когда он приходил в собрание или уходил из оного, крича во весь голос: «Император!» — а так как он ходил очень скоро, то нередко сии его передовые сшибали почти с ног попадавшихся на их дороге[13].

За ужином столы накрыты были на восемь особ. За стол императрицы, равно как и за столы королев и принцессы Боргезе, приглашались дамы по выбору, а прочие наполнялись как ни попало. У имперагрицы Жозефины были приватные вечерние собрания, на которых она была чрезвычайно любезна. Королева Гортензия тоже иногда принимала к себе по вечерам.

Всякую почти неделю были большие званые обеды: у Камбассереса, архиканцлера, у Шампаньи, министра иностранных дел, у князя Талейрана, обер-гофмейстера двора, у князя Куракина, нашего посла, и у графа Н.П.Румянцева, у которого был стол лучше всех прочих, а Шампаньи, напротив, славился своими предурными винами и столом. Один раз я обедал у графа Румянцева вместе с кардиналом Мори; после обеда подошли мы к камину, он мне сказал:

— Какое счастие для Европы, что два наши императора заключили теперь между собой союз, а всего бы еще лучше было, если бы они разделили ее пополам и назвались бы один — северным, а другой — полуденным императорами.

Кардинал Мори, сказавши сие, ушел, не дождавшись моего ответа.

ГЛАВА VIII

Карнавал Маскарады — Обращение Наполеона с дамами — Публичные заседания в законодательном собрании и в I 'Institut de France — Музей Наполеона — Осмотр художественной выставки и других достопримечательностей Люксембургский дворец — Дом инвалидов — Артиллерийский музей — Монетный двор — Агрономический музей Ботанический сад Институт глухонемых — Церковь les perils Augustins Физик Беер — Фабрика гобеленов — Императорская консерватория Пантеон — Панорама тильзитского свидания — Версаль — Трианоны — Сен Клу — Аббатство Сен-Дени — Ожидание войны между Францией и Австрией Выезд из Парижа в Вену — Дорога — Объявление войны — Вена — Возвращение в Россию — Милостивый ответ государя Лето в Городище Возвращение в Петербург

Никогда, как говорили, такого веселого карнавала не было, как в тот год. Граф Морескальки, министр итальянского королевства, дал, между прочим, маскарад, для которого королева голландская составила кадриль из двенадцати дам, в числе коих и сама находилась, в русских костюмах, и каждая из них по очереди и все вместе интриговали графа Румянцева и князя Куракина. Наполеон на сем маскараде несколько раз переодевался. Камбасарес тоже давал маскарад премноголюдный и прекрасный.

У Шампаньи было несколько балов; на одном из них я был свидетелем странного случая. Я стоял подле жены Н.Н.Демидова; Наполеон, говоря прежде со многими, подходил к ней; она сделала пренизкий поклон и взяла веселый вид, ожидая от него какого-нибудь приятного приветствия; она знала его генералом Бонапарте, первым консулом и наконец видала уже императором. Наполеон, остановясь перед ней, довольно долго смотрел ей в лицо, переступая с одной ноги на другую, понюхал табаку, ибо в левой руке он держал всегда табакерку, наконец, спросил:

— Кто вы, сударыня?

Я взглянул на мою соседку и приметил, что она вся переменилась в лице и сквозь зубы сказала свою фамилию.

Потом он, обратившись к стоявшей на другой стороне Демидовой дочери Муравьева-Апостол а, которая была с нею на бале, сказал:

— Это очень хорошенькая особа, которая служит вам здесь надзирательницей.

Надобно знать, что Наполеон почти никогда не дожидался ответа, и, сказавши сии слова, отошел прочь. Демидова, насилу опомнившись от такого грубого вопроса, ей сделанного, сказала мне:

— Он имеет непостижимые странности и рассеянности, и оные еще более в нем увеличились с тех пор, как он стал императором. Я уверена, что он сие сделал потому, что занят был другою какою-нибудь мыслью; можно ли ему было меня не узнать? Я была в самом коротком знакомстве с его женою, когда она была просто m-me Bonaparte, и с ним очень часто видалась.

Это точно доказывало, что Наполеон не имел ни малейшего понятия о приличиях в обращении с дамами, а может быть, и не хотел его иметь. Мы довольно часто после спектакля проводили вечера у Н.Н.Демидова, а по вторникам бывали у графа Сепора, бывшего французским министром при дворе императрицы Екатерины II. Мы бывали также у князя Метерниха.

Мне случилось быть в публичном заседании законодательного собрания по случаю закрытия оного. Председателем сего собрания был тогда Fontanes. Он, по обыкновению, говорил предлинную речь, наполненную похвалами и лестию их законодателю Наполеону. Кончилось рукоплесканием и продолжительным криком депутатов «Да здравствует император!»

Заседание в Institut de France, в котором я также находился, гораздо более мне понравилось. Оным председательствовал граф Сегюр; Андиё читал при сем случае прекрасную басню его сочинения: «Королева Фенелона», и некоторые другие сочинения были читаны самими авторами. Я слушал два курса в Париже — в Французском Атенеуме за деньги, где лекции преподавали знаменитые Cuvier, Thenard и другие славные тогдашнего времени ученые; другой курс древностей gratuit, т.е. безденежно, преподаваемый профессором Melin. Он был вместе директором кабинета древностей Публичной императорской библиотеки, в которой, между прочими редкостями, находятся два глобуса необыкновенной величины, так что, невзирая на высоту комнат, они проходили во второй этаж.

В наше время в Париже находились все изящные произведения древней Италии, трофеи великой армии, в хранилище, называемом Наполеонов музеум, в Луврском дворце устроенном. Описывать красоты Аполлона Бельведерского, Венеры Медицейской, Лаокоона и проч. статуй было бы излишним, и я не в состоянии того сделать; впрочем, кому неизвестны сии мастерские произведения из множества описаний, изданных в свете? Но достойно примечания: то, чем славилась вся Италия, классическая страна Европы, и куда стекались отовсюду любители изящного, — здесь собрано в одном месте, и в несколько часов сложно было видеть лучшие произведения резца и кисти, ибо в Наполеоновом музеуме находились не только все лучшие статуи, но и картины первейших древних итальянских живописцев, даже «Преображение Христа Спасителя» Рафаэ-лево, которое почитается единственным в свете произведением живописи. Каково же было французам расставаться в 1815 году с сими сокровищами, которые, по Парижскому трактату, долженствовали быть возвращены прежним их владельцам.

В Луврском же дворце в тот год была выставка национальных произведений искусства. В Париже все удобства придуманы: куда ни приедешь видеть любопытное, швейцар или привратник при входе за несколько су предлагает купить описание того, что предстоит видеть. Таким образом случилось и с нами при входе на выставку; по сему подробному каталогу мы осматривали все произведения живописи и скульптуры. Тогда славились как живописцы Давид Жерар, Жироде старший и некоторые другие.

Картина коронования Наполеона папою Пием VII, кисти Давида, останавливала всех зрителей. Она представляла ту самую минуту, когда сей верховный святитель возлагал на Наполеона, сидящего на троне, императорскую корону; в картине находилось до тридцати фигур, во весь рост, и все списаны были с натуры. Одно, в чем упрекали живописца, это то, что он всех принцесс Наполеоновой фамилии нарядил в белое платье и поставил почти на одной линии, как фрунт солдат, зато изображение папы сделано было превосходно.

Картина, представлявшая Марию Стюарт в темнице, написанная Жироде, получила всеобщую похвалу, равно как и портрет генерала Лассаля во весь рост, державшего в одной руке ключи взятой им крепости, живописца Жерара. В сей же выставке мы видели статую из белого мрамора, резца знаменитого Кановы, изображающую мать Наполеона, сидящую в длинных креслах, в виде Агриппины. Странная мысль, но неизвестно, кому она принадлежала — скульптору или оригиналу статуи.

Сверх сего, мы старались употребить наше время, оставшееся от веселостей, на осмотрение всего любопытного как в Париже, так и в окрестностях оного, сколько было возможно. Мы руководствовались книгою Pariseum, дабы знать дни и часы, когда можно было видеть какое-либо заведение; а путеводителем нашим был один француз, m-r de la Bontraye.

В самом городе мы были в Люксембургском дворце, где находится галерея картин славного фламандского живописца Рубенса, представляющая, во-первых, портрет Генриха IV, короля французского, и жены его Марии Медичийской; во-вторых, то время, когда ей сделано было предложение о вступлении в брак с Генрихом; в-третьих, их сговор; в-четвертых, их бракосочетание; представлены и другие обстоятельства относительно сего случая; все сие писано было с натуры. В сем же дворце, в превосходных живописных картинах, изображена жизнь св. Брюна и полное собрание видов французских гаваней славного Вернета.

Ездили в Инвалидный дом и осматривали оный во всех подробностях. В библиотеке, куда сходятся читать повествования о деяниях своих предков-героев сии изувеченные воины на поле чести, из коих часто видно у троих не более двух ног, — находится портрет Наполеона, верхом, в плаще, обуреваемом ветром, когда он был на вершине горы Сан-Бернарда, первым консулом, перед баталией при Маренго, за которой, как известно, Наполеон завоевал вторично всю Италию. Умилительно было видеть в больнице, где — как раненые, так одержимые и другими телесными недугами — сии защитники отечества успокаиваются и ухаживаются сестрами милосердия. Мы видели сих благотворных сестер, шьющих белье и приготовляющих пищу для больных инвалидов; мы были в той столовой, где Петр Великий, налив кубок вина, выпил за здоровье сих увечных воинов. Купол с превосходною живописью, равно как и вся церковь инвалидного дома, почитается мастерским произведением архитектуры; в сей церкви сохраняются все военные трофеи, взятые у неприятелей.

В Артиллерийском музее, между прочими достопримечательностями, мы видели один из бочонков, начиненный порохом, принадлежащий к адской машине, machine infernale. Мы купили там несколько секретных замков, видели из таковых один, который привинчивается к двери. К сему замку приделан небольшой пистолет; когда отворишь дверь, пистолет делает выстрел и искрами от кремня зажигает маленькую свечку, подле полки находящуюся, и, таким образом, хозяин разбужен, и комната освещена. Сии замки изобретены против воров.

В монетном дворе мы видели род медных тумбов, на которых выбивается монета; на сих тумбах была надпись: «Сии тумбы вылиты из меди пушек, взятых у русских под Аустерлицем». Какое непростительное самохвальство, тем более, что я нарочно спросил у чиновника, который показывал нам монетный двор: была ли в оном какая перемена и не сделали ли некоторых прибавлений? Он мне отвечал, что как сей монетный двор был до революции, в таком положении и теперь находится. Чиновник, видно, не подозревал, что я русский. Какая разница между нашим монетным двором и Парижским: у нас видна опрятность, а там ужасная нечистота; на нашем монетном дворе действующая сила есть паровая машина, а в парижском, по крайней мере, как я его видел, употреблена была человеческая сила, и работали на оном преступники.

В Агрономическом музеуме я видел множество машин и орудий для хлебопашества, подобно как у нас в Вольном экономическом обществе, но с тех пор сия часть сделала во Франции великие успехи.

Мы с великим любопытством рассматривали все растения в Jardin des Plantes (ботанический сад). Директор оного m-г F.Jussieu по знакомству своему с de la Bontraye, который нам предложил видеть сие редкое в своем роде заведение, принял нас в своих комнатах и приказал показать нам сад во всех подробностях. Тогда находилось там и большое собрание редких зверей. Мы видели также и Шенбрунский ботанический сад, но Парижский кажется гораздо полнее. В первом мы видели белых орлов, которые, сказывают, очень редки.

Нам случилось быть на публичном испытании знаменитого Института глухонемых аббата Сикара. Славный Malhio был тогда уже его помощником. В комнате, где происходило испытание, видны были два портрета в натуральный рост: один изображал аббата де л'Эпе, незабвенного изобретателя способа, служащего к образованию сих несчастно-рожденных и основателя сего института, с тем из его воспитанников, который служил сюжетом написать известную комедию, а другой портрет представлял аббата Сикара и Malhio, а внизу написан его удивительный ответ: «Благодарность — память сердца».

Нельзя было без чувства сострадания о сих несчастных и вместе без удивления видеть, до чего может дойти терпение человека, посвятившего себя какой-либо части. Между сими воспитанниками много было с такими приметными дарованиями, что им недоставало только возможности объясняться, чтобы быть полезнейшими людьми в обществе.

Во время революции все мавзолеи и гробницы, бывшие в Аббатстве Сен-Дени, истреблены, и, не помню кем-то, остатки оных собраны и помещены в упраздненную церковь les petits Augustins. Сии обломки древних памятников были расположены по векам с большим тщанием и искусством. Стекла в окошках даже были того же века, которого находились в том отделении куски памятников, ибо совершенно целого ни одного почти не было; сие доказывает, до какого исступления зверства доходил во время революции народ! Например, видна была часть лошадиной головы от монумента Генриха IV, несколько звеньев цели, которою окованы были четыре народа, побежденные Людовиком XIV, от памятника, в честь сего короля воздвигнутого на площади, называемой la place des Victoires. На сей площади Побед теперь находится, кажется, бронзовая статуя, изображающая генерала Deshixs.

Нас возил г-н de la Bontraye к славному тогда физику Бееру; он наиболее занимался отводами громовых ударов, и у него сия часть так была усовершенствована, что в саду его находилась беседка на китайский манер, вокруг всей крыши коей было навешено множество колокольчиков, подобранных звуком в роде карилиона, и при малейшей электрической силе в воздухе сии колокольчики производили звон самый стройный и приятный; он делал сей опыт в бытность нашу у него. Беер, узнавши, что мы русские, и не из обожателей Наполеона, повел нас в свою спальню, снял со стены небольшую картину, под которой в стене сделано было отверстие, закрывавшееся небольшой жестяной дощечкой; он пожал пружинку, дощечка отскочила, и сквозь стекло, как у небольшой зрительной трубки, видно было изображение Людовика XVI, освещенное ярким светом, и он представлялся в некотором отдалении, совершенно как живой.

Мы видели славную во всем свете гобеленовую фабрику aux Gobelins (семьи Гобеленов); в ней ткали тогда Наполеона верхом, во весь рост.

Посетили также Императорскую консерваторию, где образуются музыканты, певцы, певицы, актеры, актрисы, танцоры и танцорки для всех национальных театров. Все первые из французов таланты в сих родах получили свое образование в сем превосходном заведении.

Из церкви Сен-Женевьев во время революции устроен пантеон, великолепнейшее здание во всем Париже, посвященное для принятия праха великих мужей, отличившихся на поприще жизни. Мы видели тут гробы, между прочими, Руссо и Вольтера, Вид с пантеона представляет весь Париж, как в панораме.

Тогда любопытство всех парижан привлекаемо было Тильзитскою панорамою, которая сделана была с большим совершенством, особливо для тех, которые там находились. На Немане виден был тот павильон, в котором встретились оба императора. По улицам города представлены были в параде наши гвардейские полки, которые объезжали верхом Александр и Наполеон с многочисленною свитою.

Мы ездили в Версаль; в каком состоянии я нашел сие всегдашнее и любимое пребывание французских королей! Видно было, что революция прошла через царские чертоги, которые, хотя несколько возобновлены Наполеоном, но уже нет и признака раззолоченных лож в королевском театре. Славные фонтаны совсем не существуют. Сказывали, что водопроводные свинцовые трубы все вытасканы из земли. Странно, что в бывших королевских комнатах сохранились портреты мадемуазель де ла Вальер и мадам Помпадур. Большой Трианон отделан Наполеоном; он ездил туда на охоту. Маленький Трианон, любимое жилище королевы Марии Антуанетты, совершенно почти разорен. Проводник наш, уроженец версальский, показывал нам в саду то место, где будто королева имела тайные свидания с кардиналом Роганом, чтобы получить от него известное драгоценное ожерелье. Так поддерживалась еще молва, помрачающая честь сей несчастной принцессы.

На возвратном пути мы останавливались в Сен-Клу; сей дворец был в весьма хорошем состоянии, ибо Наполеон часто в нем живал. Мы были в той оранжерее, из которой генерал Бонапарте, по возвращении своем из Египта, введенными им гренадерами принудил 500 членов национального собрания, имевших заседание в сей оранжерее, для спасения своей жизни выскочить в окошки.

Мимоездом в Париж мы осматривали главную фарфоровую фабрику в Севре. Оная превосходнее венской (в которой мы купили много фарфора для стола и для десерта) своими приятными формами и имеющимся секретом наводить на фарфор синий цвет, которому ни одна фарфоровая фабрика подражать не может; зато в ценах вещам никакого нет сравнения.

В аббатстве Сен-Дени, где до революции покоился прах толиких поколений французских королей, в наше время устроен был запасный магазин хлеба для продовольствия парижских жителей. Привратник соборной церкви, под сводами которой находились гробы королей, рассказывал нам, что за несколько дней перед тем приезжал Наполеон с кем-то сам-друг, чтобы осмотреть то место, которое он назначил для себя, велел зажечь свечу, взял ее в руку и пошел один в темное подземелье.

— Этот разбойник — без страха, — прибавил привратник.

Мы любопытны были видеть место, которое, по тогдашним соображениям, могло действительно вмещать в себе останки сего великого человека. Но сколь все человеческие предположения ничтожны противу неисповедимых судеб Всевышнего!

Мы хотели воспользоваться пребыванием нашим в Париже, чтобы найти гувернантку для дочери нашей Анны; и хотя Витали очень хорошего поведения, но он был весьма слабого здоровья и не мог быть гувернером при сыне нашем Егоре, то и для него нам нужно было иметь другого человека. Для дочери мы нашли m-lle Anne, пожилую девицу отменной нравственности. Она воспитывала старшую дочь Лукьяна Бонапарте. Из представлявшихся во множестве, желающих определиться к сыну нашему в гувернеры, мы решили взять m-r Place, который был весьма учен, но оказался впоследствии неспособным исполнять принятую им на себя обязанность. M-lle Anne должна была с нами ехать в Россию, a m-r Place весною приехал в Петербург морем.

Между тем война у австрийцев с французами казалась неизбежною; положение всех русских, находившихся тогда в Париже, сделалось затруднительным, ибо мы не знали, которую сторону возьмет наше правительство; нейтральною же оставаться России казалось невозможно. В таких обстоятельствах все почти наши соотчичи вознамерились оставить Париж. Мы решились в конце марта месяца 1809 года ехать опять в Вену.

Проезжая французские владения до реки Рейна, мы видели уже множество войск, идущих на границу. Я принял в Вене к себе в камердинеры одного из дезертиров французской армии, служившего в оной унтер-офицером, по имени Лапиер. Когда мы поехали в Париж, то я в своем паспорте назвал его Штейном, уроженцем из Курляндии, и так его все и называли. На возвратном пути мы остановились в городе Нанси, чтобы переменить лошадей; Лапиер сидел тогда на козлах четвероместной нашей кареты. К счастью, он купил еще в Вене для дороги шапку с длинными наушниками, которыми он завернул себе все лицо и оставил только одни глаза. Покуда нам закладывали почтовых лошадей, Лапиер узнает множество солдат того самого эскадрона, в котором он служил, ходящих вокруг наших экипажей. Каково же было его положение! Он сидел ни жив, ни мертв, ибо если бы он кем-нибудь из его сослуживцев был признан, то его бы взяли, и он был бы расстрелян.

В Страсбурге мы ходили смотреть в протестантской церкви мраморный монумент фельдмаршала де Сакса. Фельдмаршал изображен во весь рост, у ног его открытый гроб, куда уже он одною ногою вступил, и Франция, в виде женщины, его останавливает. В этой же церкви находится несколько столетий в стеклянном футляре совсем почти неповрежденное тело какого-то графа Нассау.

В Мюнхене баварского короля тогда уже не было, и все находилось в большой тревоге; однако же нам предложили осмотреть дворец; картины и прочие вещи были уложены в ящики. По всей дороге беспрестанный был проход войск. В городе Браунау, на австрийской Гранине, пришел ко мне комендант и сказал, что декларация о войне с французами уже публикована, и, узнавши, что я русский, весьма желал узнать, которую мы возьмем сторону. Я ему отвечал, что, так как я оставил давно Россию, мне вовсе неизвестны намерения нашего правительства. Комендант меня предварил, что мы найдем большое затруднение в почтовых лошадях и в самом проезде по дороге, и, действительно, мы часто должны были на станциях дожидаться по нескольку часов лошадей, а дорогой останавливаться, покуда пройдет колонна войска; особливо затрудняли нас понтоны и тяжелая артиллерия. Мы, можно сказать, вояжировали по военным этапам и окружены были с обеих сторон войсками, сперва как будто нас провожающими, а потом идущими к нам навстречу. За несколько станций до Вены мы встретили императора Франца и эрцгерцога Карла, едущих к своей армии на границу.

Как мы были рады, когда добрались до Вены! Мы остановились в трактире «У австрийской императрицы». Русских мы нашли в Вене очень мало. Граф П.А.Толстой находился там с своим семейством, и мы с ним почти всякий день видались. Начали получаться бюллетени из армии; первые были довольно благоприятны для австрийских войск. Трогательно было видеть молодую императрицу в черном платье и под таковым же вуалем, окруженную своим двором, ходящую в процессии пешком по разным монастырям для богомолья. Миссиею нашею управлял тогда советник посольства Анстет, чрез которого я узнал, что правительство наше скорее действовать будет противу австрийцев, нежели возьмет их сторону, и что на границе нашей собирается уже вспомогательный корпус наших войск французам, в 30 000 человек, под командой князя С.Ф.Голицына.

Мы, пробывши в Вене около трех недель, расстались здесь с Витали и отправились в Россию. Вместе с нами выехал граф Толстой с своим семейством; мы до самой нашей границы делали дорогу почти вместе. В начале мая месяца 1809 года мы приехали в Городище. Достойно примечания, что в этот год мы видели три весны: в конце февраля месяца в Париже на улицах продавали уже букеты из фиалок, а в марте уже было зелено; выехали в апреле из Вены, где тоже деревья стали зеленеть, а приехав в Городище в мае, через несколько дней равномерно увидели, что деревья начали распускаться.

Я привез с собою, по совету Капелини, несколько кувшинов Егерской воды. Я донес государю о возвращении моем в Россию и просил позволения пробыть несколько времени в наших деревнях, где мне нужно пить еще привезенные со мною минеральные воды. Его величество приказал мне отвечать, что хорошо делаю, что не вдруг возвращаюсь в холодный петербургский климат, а что остановился провести лето в умеренном и тем приучить себя постепенно к перенесению холодного северного воздуха.

Через несколько недель приехали к нам в Городище зять мой, Алексей Николаевич Астафьев, сестрица Анна Федотовна, племянница Александра Алексеевна и привезли с собой дочь нашу Анну, которой был тогда четвертый год. Я несказанно был рад увидеться с моими родными, особливо с нашей дочерью Анной. Когда мы ее оставили, она не могла еще на ногах держаться, а тут увидели, что она ходила и все говорила, только по-своему, и собой была прелестна. Мы поручили тотчас дочь нашу воспитанию mademoiselle Anne. Я дал слово графу П.А.Толстому посетить его в Тульской губернии в селе его Троицком и исполнил свое обещание. Я пробыл у него несколько дней и возвратился в Городише, куда приехала графиня Марья Алексеевна Толстая с одним из своих сыновей и погостила у нас с неделю. Она не могла довольно налюбоваться красотой дочери нашей Анны и называла ее Грезовой картиной. В июле месяце того же 1809 года Бог даровал нам сына Владимира. Скоро после сего зять мой. сестрица и племянница отправились в Петербург, куда и мы возвратились, как скоро жена моя после родов оправилась. Государь изволил меня принять весьма милостиво и долго со мной разговаривал, входя во все подробности моего лечения, пребывания в чужих краях и семейного моего положения.

ГЛАВА IX

Назначение инспектором внутренней стражи Заседание по вопросу о внутренней страже Ее организация 1812 год — Отъезд с государем в Вильно Бал в Закрете Окрестности Вильно — Государь отправляет Балашова к Наполеону — Начало кампании — Балашов у Наполеона — Укрепленный лагерь Нфуля — Отступление Государь отправляется в Москву — Молебен в Успенском соборе — Речь государя московскому дворянству Возвращение в Петербург — Назначение Кутузова главнокомандующим Командировка в Волынскую губернию Дорога ‑ Винценгероде — Смерть Багратиона ~ Ямщики — Дела по хозяйству в Городище Приезд в Житомир — Занятия по набору лошадей — Приезд графини Комаровской

В мое отсутствие для окончания начатых под моим распоряжением казенных строений учреждена была комиссия, которою управлял В.А.Пашков, бывший тогда членом военной коллегии. Образ жизни моей был единообразен до 1811 года, июля 7-го, когда я, по высочайшему приказу, назначен был инспектором вновь учреждаемой внутренней стражи и помощником по сей части военного министра, которым был тогда Барклай-де-Толли. Государь, прежде назначения моего, приказал мне рассмотреть постановление внутренней стражи и ее обязанности и с моими замечаниями передать военному министру. Потом все сие внесено было в Государственный совет и получило высочайшее утверждение. Барклай-де-Толли хотел, чтобы я носил звание дежурного при нем генерала по внутренней страже, но государь на сие не согласился, сказав:

— Граф Комаровский — мой генерал-адъютант, и я хочу, чтобы он был между мной и вами.

С начала последнего образования Государственного совета и учреждения Комитета министерств государь председательствовал сам всегда как в Совете, так и в Комитете министерств. Когда внесено было в Совет положение о внутренней страже, император приказал прочесть оное и сам объяснил выгоды сего учреждения, опорочивая прежнее постановление о губернских и уездных штатных командах тем, что они, будучи составлены из воинских нижних чинов, подчиняются статским чиновникам, как то: губернаторам и городничим, и что те нижние чины беспрестанно употребляются в партикулярные работы вместо отправления их служебных обязанностей; что в команды сии офицеры употребляются сенатом с гражданскими чинами; что вообще в тех командах нижние чины имеют только одно звание солдата, а потому, чтобы сии команды, войдя в состав внутренней стражи, получили образование, соответствующее их предназначению; они должны зависеть от военного министерства.

На сие Балашов, бывший уже министром полиции, просил и получил позволение объяснить свое мнение. Он старался доказать, что местное гражданское начальство, лишась способа действовать по своему усмотрению, часто не пропуская нимало времени, военною силою, не будет в состоянии отвратить могущие возникнуть важные беспорядки и сохранить спокойствие и тишину между обывателями, столь необходимые в благоустроенном государстве; что, по его мнению, внутренняя стража должна быть под непосредственным распоряжением местного гражданского начальства.

Сие мнение министра полиции, как известно, оставлено было без уважения. Однако же прение по сему предмету между государем и Балашовым, как говорили, продолжалось довольно долго, и сие заседание имело что-то конституционное. Главный предмет учреждения внутренней стражи состоял в том, чтобы при батальонах оной формируемы были рекруты, чтобы посредством оной препровождались в случае войны пленные, чтобы конвоированы были рекрутские партии с места их набора, в назначенное рекрутское депо, куда прикомандированы должны быть офицеры из внутренней стражи. На сии потребности прежде отряжались команды при офицерах из действующих войск; при самых рекрутских наборах находились прежде штаб-офицеры из армейских полков, которые должны были заменены быть штаб-офицерами из внутренней стражи. Пересылка арестантов всякого рода прежде возлагаема была на обывателей — повинность самая отяготительная, особливо в рабочую пору, — а сверх того, за упуски на пути арестанта сии несчастные подвергались тюремному заключению и часто невинному наказанию; названная повинность также вошла в обязанность внутренней стражи.

Сия огромная инспекция сначала разделена была на восемь округов; каждым командовал генерал-майор, на правах дивизионного генерала, на бригады и на полубатальоны, ибо они состояли тогда только из трех рот. Округ составляли несколько бригад, а бригады два или три батальона. Впоследствии времени число округов, по представлению моему, увеличилось до 11 и прибавлено по одной роте к каждому полубатальону, и оные получили название батальонов. В каждом губернском городе назначен находиться один батальон, который и носит имя того города; в каждом уездном городе учреждена инвалидная команда. Принято было за правило, чтобы в губернские батальоны поступали из армии нижние чины, определенные на службу из самих тех уездов. Сие соблюдалось, сколько было возможно. Для удобнейшего препровождения арестантов и пересыльных потом учреждены по большим трактам этапные команды.

По назначении меня инспектором внутренней стражи я часто имел счастие быть призываемым в кабинет государя. Его величество весьма много занимался сею вновь учрежденною им частью. Когда я представил императору первый месячный рапорт о вверенной мне сей обширной и по всей России, кроме Сибири, разбросанной инспекции, государь был чрезвычайно доволен. Как инспектор внутренней стражи я имел при себе канцелярию, состоящую из одного секретаря, двух чиновников, обер-аудитора и нескольких писцов. По званию моему, я мог иметь 4-х адъютантов, но сначала находились при мне только три: Преображенского полка барон Швахгейм, Семеновского — Дохту-ров и Измайловского — Храповицкий.

Настал для России роковой 1812 год. Государь в марте месяце отправиться изволил в Вильно, куда приказал и мне ехать. За несколько времени перед отъездом у императора был обеденный стол, на котором, в числе многих военных чиновников, и я находился. После обеда государь подошел к нам и сказать изволил:

— Мы участвовали в двух войнах против французов как союзники и, кажется, свой долг исполнили, как должно; теперь пришло время защищать свои собственные права, а не посторонние, а потому надеюсь и уповаю на Бога, что всякий из нас исполнит свою обязанность и что мы не помрачим военную славу, нами приобретенную.

Я взял с собой в Вильно двух моих адъютантов — Швахгейма и Дохтурова — и обер-аудитора Куликова, а адъютанта Храповицкого оставил в Петербурге управлять моею канцелярией. Кому неизвестны военные и политические происшествия сей знаменитейшей эпохи в летописях нашей империи? Впрочем, судьбе неугодно было, как впоследствии будет видно, чтобы я и в сей войне деятельным образом на поле брани участвовал. Сведения, которые о ней имею, я почерпнул из реляций и из других источников, а потому и говорить здесь о сей войне я не намерен.

В Вильно, против всякого чаяния, приехал адъютант Наполеона граф де Нарбонн с собственноручным письмом от своего государя к нашему императору. Содержание письма тогда никому известно не было. В Вильне и окрестностях сего города стояла 3-я дивизия, которою командовал граф Коновницын. Государю угодно было показать приезжему гостю, как наши войска маневрируют, и для сего собрана была вся 3-я дивизия, и все движения производила она превосходно.

Незадолго перед отъездом из Петербурга известный шведский уроженец, генерал граф Армфельд, был назначен состоять в свите его величества; он находился в Вильне. Все военные чиновники, бывшие тогда при государе, как то: генерал- и флигель-адъютанты и прочие, вознамерились дать праздник его величеству. Для сего назначен был замок недалеко от Вильно, называвшийся Закрет, в котором во время Польши жили монахи, а после оный пожалован был графу Бенигсену. Собрали деньги, и учредителем сего праздника избран был граф Армфельд. Замок назначен был для бала, а для ужина положили выстроить деревянную галерею, что поручено было лучшему архитектору из поляков, находившемуся в Вильно. Накануне того дня, как назначен был праздник, вся построенная галерея обрушилась; к счастию, что в ней тогда никого не случилось, а больше еще, что не тогда, когда бы оная была наполнена гостями. Архитектор, строивший сию галерею, после сего несчастного происшествия без вести пропал: сказывали, что нашли его шляпу на берегу реки Вилии, и из сего заключили, что он бросился в воду. Праздник, однако же, был дан, который удостоил император своим присутствием.

Окрестности Вильны прелестные. Государь всякий день изволил ездить верхом с дежурным генерал-адъютантом; мне случилось показывать императору загородный дом, называемый Верки, принадлежащий одному из графов Потоцких, где я был прежде с Балашовым. Местоположение Верки единственное; на превысокой горе, у подошвы которой извивается река Вилия, окруженная зелеными лугами, с разбросанными по оной кустарниками по обоим ее берегам, это место представляло вид очаровательный. Сею прогулкою, казалось, государь был очень доволен[14].

По принятому тогда плану кампании, когда известно сделалось, что Наполеон перешел через реку Неман с многочисленною своею армиею, составленною из войск всех почти европейских наций, приказано было нашим корпусам, расположенным по прусской границе, отступать к Дриссе. Часть главной квартиры, находившейся в Вильно, отправлена уже была по тому же направлению. Государь рассудил послать с ответом к Наполеону и избрать для сего изволил А.Д. Балашова. Поздно ввечеру, накануне нашего оттуда выезда, приказывает ему явиться к себе; отдавая письмо, повелевает ему тотчас отправиться к Наполеону. Балашов доносит императору, что он уже свой обоз с прочими отправил и что у него нет ни генеральского мундира, ни ленты. Государь приказывает ему у кого-нибудь достать для себя мундир и все, что ему нужно, и чтобы он непременно через час выехал, назначив находиться при Балашове полковника М.Ф.Орлова, который был тогда причислен к князю П.М.Волконскому. Я жил тогда вместе с Александром Дмитриевичем. Он приходит домой в отчаянии, рассказывает мне все, что с ним случилось, говоря, что Александровской лентой его ссудил граф П.А.Толстой. К счастью, мой обоз еще не уехал, и я ему предложил мой генеральский мундир. Надобно было оный примерять; насилу мундир мой влез на Балашова, но нечего было делать; он решился его взять и обещался во все время есть насколько можно менее, чтобы похудеть. На другой день государь и вся его величества свита оставили Вильно.

Известно, что наш арьергард, состоящий из одних гвардейских казаков, под командою генерал-адъютанта графа Орлова-Денисова, был атакован французами в виленских улицах. Сей генерал так славно защищался, что не только отретировался в совершенном порядке, но даже ранил и взял в плен начальника неприятельского отряда, графа Сегюра, а полковник Ефремов сам своею пикою нанес почти смертельный удар принцу Гогенлоэ, бывшему после при дворе министром короля Виртембергского.

Главная квартира императора пришла в местечко Видзы, сделавши шесть переходов, а о Балашове еще слуху не было, и начинали уже насчет его беспокоиться, не оставил ли его Наполеон военнопленным. Наконец, перед выходом уже из сего местечка, посланный от государя возвратился и привез собственноручное письмо к его величеству от Наполеона. Все обступили и начали расспрашивать Александра Дмитриевича, что с ним случилось во время его отсутствия. Вот что он рассказывал.

Оставя Вильно, на другой день он приехал на французские аванпосты; когда трубач его протрубил три раза и Балашов объявил, что он российской армии генерал, присланный к императору Наполеону, то неприятельский офицер его остановил, а сам послал получить приказание. Через несколько времени посланный возвратился. Балашову и Орлову завязали глаза и вели их таким образом до главной квартиры маршала Давуста (т.е. Даву); тут им развязаны были глаза, и Балашова одного ввели к маршалу, которому он объявил причину своего приезда, и просил отправить его к императору французов. Давуст ему отвечал, что он не знает точно, где находится теперь его величество, но если генерал Балашов желает, то он пошлет письмо от российского императора со своим адъютантом к императору Наполеону, на что Балашов возразил, что ему от государя своего повелено отдать письмо лично, и потому он никому оного поверить не может. Маршал ему сказал, что он тотчас пошлет известить Наполеона о приезде к нему генерала от императора Александра. Посланный не возвратился четыре дня, между тем Балашов видел, что за всеми его движениями примечали: наконец он решился спросить у маршала Давуста, не считают ли они его своим пленным, в таком случае он просит его, чтобы он дал ему способ донести о том своему государю, ибо он не постигает, каким образом, когда известно, что император Наполеон перешел через наши границы, по сию пору посланный его адъютант не привозит никакого ответа. Маршал ему отвечал:

— Послушайте, генерал, неужели нам неизвестны права военные, и что особа парламентера есть по всем законам неприкосновенна и даже священна; замедление же сие, — продолжал маршал, — происходит, вероятно, оттого, что император объезжает многочисленные корпуса своей армии, расположенные на большом пространстве, и что адъютант мой не успел его догнать.

Наконец посланный возвратился с повелением к Давусту препроводить русского генерала под приличным конвоем в настоящее место пребывания императора Наполеона. Каково же было удивление Балашова, когда его привели в Вильне в тот дворец, где жил государь, и Наполеон принял его в той самой комнате, из которой отправлял его император Александр несколько дней тому назад. Это Александр Дмитриевич рассказывал всем любопытным. Мне же, так как мы жили вместе, он сообщил все подробности его пребывания в Вильне. Когда ввели его к Наполеону и он подал письмо от нашего государя, император французов, прочитавши оное, сказал:

— Нас англичане поссорили; я удивляюсь, — продолжал он, — что ваш император находится сам при войсках. Что ему тут делать? Он природный государь, ему должно царствовать, а не воевать; мое дело другое: я солдат, и это мое ремесло. Я не могу согласиться на требования вашего императора. Когда я что занял — считаю своим. Вам мудрено защищать вашу границу, столь обширную, с таким малым числом войск.

Во все это время он ходил по комнате, потом, подумавши немного, прибавил:

— Увидим, чем все это кончится.

Наполеон много еще говорил, но сие составляет почти всю существенность разговора, Балашов был приглашен к обеденному столу, за которым находились, кроме него, Наполеон, Бертье, Дюрок, Бесиер и Коленкур. За обедом Наполеон обращается к Балашову и говорит:

— Вы думаете, генерал, что сии господа (показывая на Бертье и Бесиера) что-нибудь у меня значат; ничего небывало: они только исполнители моих приказаний.

Потом продолжает:

Вы были, кажется, начальником московской полиции? — и, не давши времени Балашову отвечать, спрашивает у Коленкура:

Вы знаете Москву? Большая деревня, где видно множество церквей, — и продолжая говорить: — к чему они? В теперешнем веке перестали быть набожными.

На сие Балашов отвечал:

        Я не знаю, ваше величество, набожных во Франции, но в Гишпании и в России много еще есть набожных.

После обеда, который продолжался с небольшим полчаса, Коленкур подошел осторожно к Балашову и сказал:

            Зайдите, генерал, ко мне.

Александр Дмитриевич исполнил. Коленкур много говорил о милостях, императором Александром ему оказанных во время пребывания его послом в Петербурге, и о привязанности его к нашему государю. В разговорах своих он был очень откровенен и даже советовал быть твердым в своих предприятиях. Балашов сказывал, что тогда уже французская кавалерия очень много пострадала; вся дорога усеяна была околевшими лошадьми.

Через несколько переходов пришли мы в знаменитый укрепленный лагерь, на правом берегу реки Десны генералом Пфулем устроенный. Я поехал вперед с бароном Толем, бывшим тогда обер-квартирмейстером нашей армии, чтобы он, как мастер сего дела, показал мне сие укрепление и объявил выгоды и невыгоды оного. Барон Толь математически мне доказал, что если мы дождемся в сем лагере Наполеона, то он нас всех, как говорится, возьмет живьем. Лагерь устроен был на высоком берегу в утесе, а к реке внизу большая отмель. Для отступления всей армии находились три моста на реке Десне. Если бы мы атакованы были во фронт лагеря и в то самое время неприятель послал бы отряд внизу утеса отмелью, который легко мог бы овладеть хотя первым мостом, тогда бы никакой ретирады иметь не могли[15].

К счастию, Наполеон, видно, не знал, в каком невыгодном положении находилась наша армия. Между тем мы никакого сведения не имели о неприятеле. Корпусы, приходившие в соединение, не были при отступлении им обеспокоиваемы. При нашей армии казаков, кроме гвардейских, почти вовсе не было. Решились командировать генерала Корфа с регулярной кавалерией сделать сильное рекогносцирование, чтобы открыть неприятеля, но он возвратился без успеха. Граф Мишо служил тогда полковником в свите его величества; он составил записку о бедственном положении армии и предлагал, чтобы немедленно оставить лагерь и идти по левому берегу реки Десны к Полоцку. Сия записка через князя Волконского представлена была государю; учрежден был совет, чтобы рассмотреть мнение графа Мишо. При государе находился комитет для отправления государственных дел, состоящий из графа Аракчеева, Шишкова, государственного секретаря, и Балашова. Совет согласился с мнением графа Мишо, и отступление армии было решено. Граф Витгенштейн оставлен был с своим корпусом, чтобы обеспечивать ретираду армии.

Шишков и Балашов, с которыми я жил вместе, сказывали мне, что решено сделать воззвание к Москве и ко всей России, чтобы собрать добровольное ополчение, что они насилу могли убедить графа Аракчеева, чтобы он упросил государя оставить армию, а самому императору ехать в Москву, где присутствие его величества произведет большое действие в сию критическую минуту. Когда Шишков и Балашов предлагали графу Аракчееву, что необходимо нужно государю, в теперешнем ее положении, оставить армию и ехать в Москву, и что сие одно средство, чтобы спасти отечество, — граф Аракчеев возразил на сие:

— Что мне до отечества! Скажите мне, не в опасности ли государь, оставаясь при армии.

Они ему отвечали:

— Конечно, ибо если Наполеон атакует нашу армию и разобьет ее, что тогда будет с государем? А если он победит Барклая, то беда еще не велика.

Сие заставило Аракчеева идти к государю и упросить его величество на отъезд из армии. Можно сказать, что душа и чувства графа Аракчеева, совершенного царедворца, были чужды любви к отечеству. С нами жил также генерал-адъютант Винцегероде; он просился с несколькими гусарами сделать поиски на неприятеля, но тоже никого не открыл. Император следовал с армиею до Полоцка, но еще из лагеря под Дриссой послан был генерал-адъютант князь Трубецкой с воззванием в Москву. Государь, на другой день по прибытии в Полоцк, изволил отправиться в Москву. В свите его величества находились: обер-гофмаршал граф Толстой, граф Аракчеев, князь П.М.Волконский, А.С.Шишков, А.Д.Балашов и я. Главную свою квартиру император поручил генерал-адъютанту П.В.Кутузову.

Тогда главнокомандующим в Москве был граф Ф.В.Ростопчин. Государь повелел ему, чтобы никакой встречи для его величества делано не было, и нарочно приехал в Москву ночью; но от последней станции к Москве вся дорога была наполнена таким множеством народа, что от бывших у сих желающих видеть своего государя фонарей было так почти светло, как днем.

В следующий день, поутру, император назначить изволил быть молебну в Успенском соборе. Стечение народа на всей Кремлевской площади было так велико, что находившиеся при государе генерал-адъютанты принуждены были составить из себя род оплота,-чтобы довести императора с Красного крыльца до собора; всех нас можно было уподобить судну, без мачт и кормила, обуреваемому на море волнами; мы очутились почти у гауптвахты и оттуда уже кое-как добрались до церкви. Между тем громогласное «ура!» заглушало почти колокольный звон. Сие шествие продолжалось очень долго, и мы едва совершенно не выбились из сил. Я никогда не видывал такого энтузиазма в народе, как в это время. На другой день приказано было сделать из досок мостки с перилами от Красного крыльца до собора. Архиепископ Августин встретил государя с крестом и с святою водою и произнес весьма трогательное и красноречивое слово.

В пространных залах Слободского дворца назначены были собрания для дворянства и купечества; император сам поехал в Слободский дворец. Войдя в залу, где собрано было все московское дворянство, коего губернским предводителем был В.Д.Арсеньев, государь сказал:

— Вам известна, знаменитое дворянство, причина моего приезда. Император французов вероломным образом, без объявления войны, с многочисленной армией, составленной из порабощенных им народов, вторгнулся в нашу границу. Все средства истощены были, — сохраняя, однако же, достоинство империи, — к отвращению сего бедствия; но властолюбивый дух Наполеона, не имеющий пределов, не внимал никаким предложениям. Настало время для России показать свету ее могущество и силу. Я в полной уверенности взываю к вам: вы, подобно предкам вашим, не потерпите ига чуждого, и неприятель да не восторжествует в своих дерзких замыслах; сего ожидает от вас ваше отечество и государь.

Все зало огласилось словами:

— Готовы умереть скорее, государь, нежели покориться врагу! Все, что мы имеем, отдаем тебе; на первый случай десятого человека со ста душ крестьян наших на службу.

Все бывшие в зале не могли воздержаться от слез. Государь сам был чрезмерно тронут и добавил:

— Я многого ожидал от московского дворянства, но оно превзошло мое ожидание[16].

Потом император изволил войти в залу, где находилось московское купечество. Государь встречен был с радостным восклицанием, и они объявили его величеству, что на несколько миллионов рублей, которые они приносят в дар отечеству, уже сделаны подписки. Император, окруженный толпой народа, который отовсюду стремился навстречу его величеству с беспрестанным криком «ура!», возвратился в Кремлевский дворец.

Многие из первейших московских чиновников и мы все в тот день были приглашены к обеденному столу государя. Император несколько раз изволил повторять, что он этого дня никогда не забудет. После обеда послан был орден 1 класса Св. Анны губернскому московскому предводителю В.Д.Арсеньеву. Многие из моих знакомых, московских дворян, мне говорили: одни, что отдадут всех своих музыкантов, другие — актеров, третьи — дворовых людей, псарей в ратники, ибо их скорее образовать можно для военного ремесла, нежели крестьян. Начальником московского ополчения избран был дворянством М.Л.Кутузов, а в помощь ему граф Ираклий Иванович Морков. В Москве уже получено было известие, что французами занят Смоленск; с сим известием приехал великий князь цесаревич. Государь после сего изволил отъехать в Петербург. В сей столице петербургское дворянство собирало тоже ополчение, и сие дворянство подчинило своих ратников тоже М.Л.Кутузову. В сем качестве он приехал явиться к государю. Это было в Таврическом дворце; я, увидевши сего славного генерала, подхожу к нему и говорю:

— Стало быть, дворянство обеих столиц нарекло ваше превосходительство своим защитником и отечества!

Михаилу Ларионовичу неизвестно еще было, что московское дворянство избрало его также начальником своего ополчения. Когда он узнал от меня о сем назначении, с полными слез глазами сказал:

- Вот лучшая для меня награда в моей жизни! — и благодарил меня за сие известие.

Хотя Барклай-де-Толли и назван был главнокомандующим 1-ю Западною армиею, но он не переставал быть военным министром; в отсутствие его управлял военным министерством князь А.И.Горчаков. Однажды я был дежурным при государе на Каменном острове. Князь Горчаков, бывший ко мне всегда чрезвычайно хорошо расположен, приезжает с докладом к императору и говорит мне:

        Ах, любезный друг, какую я имею ужасную комиссию к государю! Я избран ходатаем от всего Комитета господ министров, чтобы просить его величество переменить главнокомандующего армиею и вместо Барклая назначить Кутузова. Ты знаешь, как государь жалует Барклая, и что сие — собственный выбор его величества.

Я с нетерпением ожидал, когда князь Горчаков выйдет из кабинета императора. Действительно, случай был редкий, чтобы какое-либо место, хотя составленное, впрочем, из первейших государственных чинов, — предложило государю нашему, противу воли его, переменить лицо, и какое же? — главнокомандующего армиею, тем более, что император, как известно было, не весьма благоволил тогда к генералу Кутузову. Наконец, я увидел князя Горчакова, выходящего из кабинета государева; видно, что у них был продолжительный и жаркий разговор, ибо князь имел лицо, как пламя. Он мне сказал:

— Слава Богу, я успел. Нельзя не дивиться кротости и милосердию государя; представь себе, что я осмелился, наконец, сказать его величеству, что вся Россия желает назначения генерала Кутузова, что в отечественную войну приличнее быть настоящему русскому главнокомандующим.

Государь приказал князю Горчакову дать знать генералу Кутузову, чтобы на другой день поутру он приехал к его величеству. Мое дежурство еще продолжалось, когда генерал Кутузов прибыл на Каменный остров. Я с ним был один.

— Мне предстоит великое и весьма трудное поприще, —сказал Михаил Ларионович, — я противу Наполеона почти не служил; он все шел вперед, а мы ретировались; может быть, по обстоятельствам нельзя было иначе. Скажите мне, — продолжал он, — кто находится в главной квартире Барклая из чиновников, занимающих место по штабу? Я никого не знаю.

Я назвал ему всех, и когда он услышал, что обер-квартирмейстерскую должность отправляет барон Толь, он мне сказал:

— Я этому очень рад, он мой воспитанник, он выпущен из первых кадетского корпуса, когда я оным командовал.

После сего позвали его к государю. Выходя из кабинета его величества, генерал Кутузов сказал мне:

— Дело решено — я назначен главнокомандующим обеих армий, но, затворяя уже дверь кабинета, я вспомнил, что у меня ни полушки нет денег на дорогу; я воротился исказал: «Государь, у меня нет денег ни копейки». Государь пожаловал мне 10 000 рублей.

Простясь со мной, генерал Кутузов уехал, и мне более не случалось уже с ним никогда видеться.

Курьер с известием о Бородинской баталии приехал поутру в день св. Александра Невского; сначала казалось, что сей день был двойным торжеством для России — и по тезоименитству обожаемого императора, и по одержанию над неприятелем знаменитой победы. Впоследствии же, как известно, сия баталия не представляла тех выгод, каковых от нее ожидали. Положено было учредить для скорейшего образования рекрут пехотные и кавалерийские резервы. Первые поручены были генералу от инфантерии князю Лобанову-Ростовскому, а вторые генералу от кавалерии Кологривому. Государь изволил призвать меня однажды к себе в кабинет и, объясняя всю важность учреждения сих резервов и что от них зависеть должен впредь весь успех действующих армий, сказать мне изволил:

— Я хочу возложить на тебя весьма важное поручение. Я имею донесение, что некоторые поветы Волынской губернии заняты уже неприятелем; ты знаешь, как расположены к нам поляки! Хотя и обнародован указ, чтобы с тех губерний, которые не дают ополчений, взимать рекрут, ив том указе сказано также, чтобы помещикам Подольской и Волынской губерний, вместо рекрут, предоставить на волю ставить лошадей, но я не надеюсь, чтобы местным начальством сие было исполнено. Тебе известно, что сии две губернии изобилуют лошадьми, и чтобы оными не воспользовался неприятель, то я посылаю тебя с повелением собрать с тех губерний, вместо рекрут, по сделанному расчету до 20000 лошадей, которых и отправлять в кавалерийские резервы к Кологривому; ибо и мы, и неприятель более имеем нужды в лошадях, нежели в людях. Ты бывал в тех местах, и дух жителей тебе известен. У тебя, во внутренней страже, вероятно, много есть штаб-офицеров, служивших прежде в кавалерии; возьми их к себе, сколько хочешь. Из сего ты видишь, что я никого другого, кроме тебя, не могу употребить в сем государственном деле, а в успехах я не сомневаюсь. Поди к графу Аракчееву; ты получишь от него все нужные бумаги. Пиши обо всем прямо ко мне.

Сие поручение, по тогдашним обстоятельствам, действительно было весьма важно. Получив бумаги от графа Аракчеева после обеда, на другой день поутру я приехал к государю откланяться и получить последние приказания.

Когда я вошел в кабинет государя, я нашел его величество в чрезвычайном смущении; на большом столе лежала развернутая секретная маршрутная карта России. Император ее рассматривал и несколько времени не приметил, что я был в комнате. Увидевши, сказать изволил:

— Здравствуй; что, все получил?

Я отвечал, что я совсем готов к отъезду и пришел получить последние приказания и спросить, какой дорогой мне ехать, ибо на Смоленск невозможно, — разве на Москву? Государь посмотрел на меня и, помолчавши немного, сказать изволил:

— Ну, конечно, на Москву; впрочем, поезжай, как Бог тебя пронесет, — и, обняв меня, прибавил: — прощай, Бог с тобой.

С Каменного острова я поехал откланяться к цесаревичу; у его высочества я нашел П.Н.Озерова, который только что приехал из Москвы. Я спрашиваю у него, можно ли мне проехать еще через Москву. Он мне отвечал:

    Не знаю; когда я выехал оттуда, французы уже былина Воробьевых горах.

Я тотчас догадался по смущенному виду государя, что получено было известие о занятии неприятелем Москвы, и точно, в тот самый день, поутру рано, приехал курьер от Кутузова с сею ужасною новостью, но в публике она не была еще известна.

Я выехал из Петербурга 8 сентября 1812 года, взяв с собою обер-аудитора Куликова и адъютанта моего, барона Швахгейма, и придворного берейтора Вольгеборна. Адъютанту моему Дохтурову позволил служить при дяде его, генерале Дохтурове, а адъютанта Храповицкого оставил управлять делами моей канцелярии; князь Горчаков позволил ему, в отсутствие мое, ходить к себе с докладами. Я назначил из батальонов внутренней стражи для приема лошадей: полковника Куликовского, подполковника Ве-вера, майора Фюрстенау и рекомендованного мне князем А.И.Горчаковым подполковника Макарова; впоследствии времени я определил тоже для приема лошадей майора Дезописа, который находился тогда в отставке и после был моим адъютантом. Мы получили известие из Городища, что управляющий деревнями нашими Н.Н.Тагайчин чрезвычайно болен. Обер-аудитор Куликов рекомендовал мне П.М.Величкина, которого я взял с собой. Приехав в Новгород, я нашел в трактире князя С.Н.Долгорукова, который спрашивал меня об участи Москвы. Я, видя, что он о взятии ее ничего не знает, не хотел ему вдруг открыться; между тем слышим, что у почтового двора кто-то остановился с колокольчиком. Князь сам побежал узнать, не курьер ли едет из армии. Скоро потом возвращается и приводит с собой унтер-офицера, едущего курьером к государю от генерал-адъютанта Винценгероде; мы спрашиваем у него, кто в Москве. Курьер отвечал:

— Два дня были там французы, а после из оной вышли.

Князь Долгорукий догадался, что Москва уже в неприятельских руках, и сие известие его ужасно поразило. В Вышнем Волочке я увиделся с Н.О. Лабой, тогдашним генерал-провиантмейстером; я с ним был очень дружен со времени пребывания моего комендантом в Каменец-Подольске, Лаба имел поручение заготовлять провиант для Петербурга и для других мест, куда из Вышнего Волочка удобнее будет оный доставлять. Я нашел его в большом затруднении, особливо когда он узнал, что в Москве неприятель; ибо если французы подойдут Московским трактом в Петербург, то непременно должно провиант истребить, а его находилось на несколько миллионов рублей, разрешения он ниоткуда не получал, хотя послал курьеров и в Петербург, и к главнокомандующему армией, и я бедного Лабу оставил в сей ужасной неизвестности.

В Твери тогда был губернатором Л.С.Кологривов, с которым я был знаком прежде, — по жене своей он несколько родня матушке. Кологривов ко мне тотчас приехал и рассказал о всем, что с Москвой случилось, что он отправил все свое семейство в Ярославль и все дела из присутственных мест, что там находится принц Ольденбургский и великая княгиня, что между Москвой и Тверью расположенным отрядом войск командует генерал-адъютант Винценгероде. Я тотчас послал курьера к сему генералу; уведомляю его о моем приезде и, так как я имею важное поручение от государя, то и прошу его уведомить меня, каким образом я могу продолжать дорогу до мест моего назначения. Винценгероде предложил мне приехать в город Клин, где он будет иметь со мной свидание.

По приезде в сей город я нашел там князя С.П.Волконского, который именем Винценгероде просил меня одного поехать в деревню Давыдовку, куда генерал, по обстоятельствам, должен был перевести свою квартиру. Наше свидание было весьма трогательное; мы долго, обнявшись, оплакивали участь Москвы, и все тут бывшие то же делали. Винценгероде развернул карту и показал мне те пункты, которые занимают его форпосты; в одной Московской, до границы соседственных губерний, они все расположены были на расстоянии от Москвы не более 30 верст; хотя от начальника форпостов он часто получал донесения, но ручаться, однако же, не мог, чтобы они пробыли долго в том же положении.

Я, вместе с Винценгероде[17], составил для себя маршрут до города Тулы и с ним расстался. Я поехал из Клина на города: Дмитров, Егорьевск, Зарайск, Покров, Коломну, Венев и Тулу; таким образом, я сделал три четверти круга Москвы. Выезжая из Клина ввечеру, я вижу вдали большое зарево, спрашиваю у ямщика, что это значит. Он со вздохом мне отвечал:

— Москва горит уже пятый день.

У меня невольно полились из глаз слезы: так эта столица-мать для всякого русского драгоценна! Во все время, как я объезжал Москву, я видел бедных жителей, укладывающих свои пожитки на телеги; я спрашивал:

Куда же вы хотите уехать?

‑ А куда глаза глядят, барин; теперь покуда в леса, а там — куда Бог приведет.

Когда я просил для своих экипажей лошадей, даже за двойные прогоны, они мне в них не отказывали, но говорили:

— Пожалуйста, не загоняй лошадей далеко, барин, чтобы нам было на чем уехать.

В городе Покрове была квартира начальника Владимирского ополчения, которым командовал тогда князь Борис Андреевич Голицын. Он всегда был дружен с князем П.И. Багратионом. Князь Голицын мне рассказывал с большим прискорбием, как привезли в его деревню, недалеко от города Покрова, сего из первых героев российской армии раненого. С каким духом, свойственным неустрашимому князю Багратиону, он перенес отнятие ноги! Последние его слова были: «Спаси, Господи, Россию!» — и Бог внял молитве героя. Я весьма любил князя Багратиона; он имел отличные свойства, а особливо необыкновенную доброту сердца, — тронут был до глубины сердца известием о его смерти, о которой я прежде не слыхал.

Бог случайно привел меня в знаменитую в наших местностях обитель св. Сергия Радонежского Чудотворца, поклониться его чудотворным мощам. Нынешнее лето мы, бывшие в сей обители, узнали, что только одна ризница, драгоценнейшая во всей России, была вывезена из лавры во время нашествия французов, а что все богатые оклады на иконах оставались на своих местах, и что неприятель не доходил только двадцати верст до монастыря.

В Туле бывший тогда губернатором Богданов показывал мне конных ратников Тульского ополчения; я нашел их в отличном устройстве. Проезжая по Московской дороге, я на всех ямах слышал от ямщиков род негодования, что государь собирает со всех помещичьих крестьян на службу ратников, а с них никого не берут, что они охотно бы дали из двух сыновей одного и снарядили бы их молодцами, и не пожалели бы дать им своих лучших лошадей. Я счел обязанностью донести из Тулы государю как о тульском полку конных ратников, так и о изъявленном мне желании от ямщиков Московской дороги служить противу общего врага России. Вероятно, вследствие сего моего донесения генерал-адъютант Кутузов назначен был скоро потом сформировать несколько полков из вышепомянутых ямщиков.

Приехавши в Городище, я нашел Тагайчина почти при самом конце жизни, и он скоро после сего умер, почему и водворил при себе П.М.Величкина. Мы обязаны были с винокуренного завода нашего поставлять 30 000 ведер вина в Московский откуп ежегодно, в течение четырех лет. Когда я был с государем в Москве, в начале июля месяца, комиссионер наш явился ко мне и донес, что все количество вина нами поставлено, но денег он получить за оное не может; сумма простиралась до 104000 рублей. Я просил тогда бывшего московским вице-губернатором А.Н.Арсе-ньева, который уверил меня, что откупщики непременно деньги нам заплатят. В Городище я узнал от нашего комиссионера, что он денег ничего не получил и с тем, за два дня до вступления неприятеля, должен был выехать из Москвы. Контракту оставался еще один год, а потому я и писал к матушке, чтобы подать тотчас просьбу, что по неполучению нами денег за поставленное вино мы не в состоянии на будущий год ставить вина. От сего началось дело, которое продолжалось несколько лет; наконец в Государственном совете в 1819 году определено взыскать с бывших московских откупщиков следующие нам деньги; но мы и по сие время с графа Зубова, Ленивцева и Перетца еще оных не получали.

По приезде моем в Житомир я объявил высочайшее повеление и указ из правительствующего сената, чтобы вместо рекрут собрать лошадей в Волынской и Подольской губерниях. В первой был губернатором М.И.Комбурлей, а во второй — граф Сенпри. Я требовал от рекрутских присутствий обеих губерний, чтобы доставлены ко мне были ведомости о числе принятых уже рекрут и сколько еще поступить оных имеет. За всякого рекрута положено было взимать или трех кирасирских, или четырех драгунских, или пять уланских или гусарских лошадей. По собранным сведениям оказалось, что до моего приезда в обеих губерниях уже около половины собрано было рекрут натурою. В некоторых поветах Подольской губернии оказалась чума; сии места были оцеплены, а потому ни рекрут, ни лошадей собирать было с оных невозможно. .С графом Сенпри я имел свидание на границе его губернии. Назначенные мною для приема лошадей чиновники приехали. Чтобы удостовериться, сколько есть налицо годных к фронтовой службе лошадей, и под тем предлогом, чтобы напрасно не водили в назначенные места для приема лошадей, негодных к употреблению, я отнесся к обоим губернаторам, чтобы от меня посланы будут во все поветы чиновники, прося содействия земской полиции, которые на местах назначат лошадей, которые могут быть приняты. Между тем, однако же, прием лошадей на назначенных пунктах воспринял свое начало.

Я немедленно отнесся к князю Горчакову, чтобы мне повелено было для провода лошадей не употреблять находящихся на месте рекрут, которые там поступят на службу; иначе сие должно бы было делаться посредством обывателей. В Волынской и Подольской губерниях оставались на непременных квартирах запасные эскадроны квартировавших там кавалерийских полков. Я представлял также, чтобы я мог и их употребить для препровождения партий лошадей; сие имело ту выгоду, что служащие в кавалерии офицеры и нижние чины умеют лучше обращаться с лошадьми и сберечь оных в пути. Оба мои представления с похвалою были утверждены,

Меня несказанно утешала неожиданным своим приездом ко мне жена моя, графиня Елизавета Егоровна, в Житомир, в ноябре месяце, едва оправившись после родов сына Павла; она мне оказала в сем случае знак примерной привязанности, пренебрегая все опасности по дороге, где проходили беспрестанно войска, и по следам почти неприятельских мародеров, претерпевая ужасный недостаток в пище так, что в Москве она не могла найти купить для себя калача. В самую распутицу она принуждена была ехать в перекладных повозках; под Киевом проходила по льду реки Днепра, которая только что стала. По приезде в Житомир оказалось, что у нее почти все лицо было отморожено. Проводником ее был пьяный почтальон, которого дал ей министр внутренних дел Козодавлев. Я желал, чтобы жена моя приехала ко мне; и при первой возможности отправил за ней одного офицера, но он встретил ее уже под Киевом. Я не могу довольно ее возблагодарить за ее, можно сказать, самоотвержение для меня и за доставление мне счастия, в моем почти уединении в Житомире, провести с нею все время моего там пребывания.



[1] Сии бастионы взорваны были Наполеоном в 1810 году.

[2] Город Вена сам по себе очень мал, но предместья его весьма обширны.

[3] Портшезы в большом употреблении в Вене; это род маленькой кареты, с тремя стеклами, которую несут два человека на длинных деревянных коромыслах.

[4] «Юные годы короля Генриха V» (франц.).

[5] Во время нашего пребывания в Вене в университетской зале были по воскресеньям концерты, составленные из охотников и первейших артистов. Однажды вздумали дать знаменитую ораторию Гайдна — «Сотворение мира». Сей славнейший и. можно сказать, вдохновенный сочинитель оратории еше был жив, и перед началом оной его принесли в залу, где было приготовлено для него возвышенное место, на носилках, и он имел шляпу на голове. При появлении Гайдна в зале раздались рукоплескания и громогласные крики «виват!». Знатнейшие венские дамы княгиня Эстергази, Шварценберг и проч. подходили целовать его руку. Сей ораторией дирижировал известный Пиччини. Гайдн был так тронут и слаб, что не мог остаться до конца оратории. Он умер через несколько месяцев. Примечательно, что до конца своей жизни Гайдн сохранил скромное название капельмейстера князя Эстергази.

[6] Курить табак позволяется только за городом.

[7] Он имел этот же кафтан на себе во время бала, который давал князь Шварценберг в Париже по случаю женитьбы Наполеона на Марии-Луизе. В бывший тогда пожар у князя Шварценберга, когда танцевальная зала его сгорела, князь Куракин обязан был сему кафтану, как сказывают, что он только имел некоторые части тела обгоревшие, а не совсем сгорел.

[8] Князь А.Б.Куракин имел почти все европейские ордена, которые он, большею частью, получил во время управления его, как вице-канцлер, коллегией иностранных дел в царствование императора Павла.

[9] Наполеон так любил талант Крементини, что сделал сего певца кавалером маленького Креста ордена Железной Короны.

[10] Сказывали, что граф Толстой по приезде своем в Париж, увидевшись с Фуше, бывшим тогда министром полиции, просил его приказать приискать людей для его услуги, под предлогом, что он как иностранец не знает, к кому адресоваться, говоря при том, что он уверен, что окружен будет шпионами полиции, то предпочитает их подучить из первых рук. Вообще, граф Толстой поступал и вел себя во время его там пребывания со всем возможным достоинством российского посла и приобрел и оставил по себе уважение от самих французов, что я слышал от маршала Массена.

[11] На сей вечер приглашен был находившийся тогда в Париже персидский посол; а так как для мужчин не было в той комнате стульев, то и должны были стоять. Посол, постоявши немного, сел тут же на пол, поджавши ноги; с тех пор велено было для него ставить табурет.

[12] Когда представлялась жена моя Жозефине, я ее провожал до той комнаты, где назначено было собираться. Гофмаршал императрицы, который нас ожидал, сказал мне: «Предупредите графиню, что она должна сделать императрице три поклона при входе и столько же, когда будет откланиваться, идя назад, не оборачиваясь; вчера одна дама так запуталась в хвосте своего платья, что упала на пол и меня чуть с ног не сшибла». Жозефине никто не представлял, а только гофмаршал, отворяя дверь, называл особ, входящих к ней. Наполеону же представляла дам m-me Lucay.

[13] Я видел однажды Талейрана, который был тогда в немилости; у него одна нога короче другой. Когда закричали: «Император», он бросился бежать, и, к счастию, близко случился камин, за который он удержался, а то быть бы ему на полу. Он бы по справедливости мог сказать, «qie Ie parquet de la cour esl glissant» (что придворный паркет скользок).

[14] В Вильне князь В.С.Трубецкой жил вместе с П.В.Кутузовым. Виленский полицеймейстер Вейс служил прежде под командою Кутузова, когда сей последний был обер-полицеймейстером в Петербурге. Вейс приглашает однажды к себе на чай П.В. и князя Трубецкого, который увидел прекрасную дочь хозяина, влюбился в нее, а потом с ней обвенчался.

[15] Никто так не надоедал генералу Пфулю своими дерзкими насмешками, как маркиз Паулуччи насчет укрепленного его лагеря. Мы все ходили обедать за гофмаршальский стол; бедный Пфуль перестал за оный ходить, чтобы не быть предметом насмеяния.

[16] Весь сей разговор остался у меня в совершенной памяти.

[17] У сего генерала было правило, чтобы иметь при себе особ, принадлежащих первым фамилиям, как то: князя Волконского, Нарышкина, Бенкендорфа, и стараться доставлять им чины и награды.

Оцифровка и вычитка -  Константин Дегтярев



Рейтинг@Mail.ru