Оглавление

Василий Михайлович Головнин
(1776—1831)

Записки флота капитана Головина о приключениях его в плену у японцев

Cтр. 201-220

Стр. 201

гом. При сем селении огороды занимали такое пространство, что мы никак не могли их миновать, а идучи ими, оставили следы свои, которые, по одной величине их, уже были слишком приметны*.

По берегу в разных местах видели мы большие огни; сначала нам было неизвестно, что они значат; мы думали, что по берегу расставлены пикеты, которые их жгут, но скоро после увидели, что это были маяки на выдавшихся в море мысах для судов, которые тогда проходили; ибо коль скоро на проходившем мыс судне показывались фонари, то и на мысу в то же время огонь зажигали.

На заре (29 апреля) стали мы подниматься в горы для дневанья. Когда совсем рассвело, мы были на вершине высокой голой горы, где, однако, не было для нас убежища, ибо во всех направлениях кругом мы видели тропинки, по которым жители из разных селений в лес ходят, почему спустились мы на другую сторону в глубокую, покрытую лесом лощину, на дне коей тек ручей; мы тут расположились в безопасном месте и развели огонь, чтоб обсушиться и обогреться, ибо день был отменно холодный и ветреный; а притом набрали черемши, дегильев и баршовнику, которые сварили и поели, только не весьма с хорошим аппетитом, ибо трава да трава, без всякой другой пищи, кроме горсточки бобов или пшена, слишком нам наскучила и даже сделалась отвратительною, так что я, с моей стороны, вовсе потерял позыв на еду, но пил почти беспрестанно, когда вода попадалась.

Теперь мы начали помышлять, как бы прежде нападения на судно снабдить себя съестными припасами, да забраться в какое-нибудь безопасное в лесу место, построить там шалаш и поправить немного свои силы, ибо мы почти вовсе их потеряли, как по недостатку пищи, так и по чрезмерно трудным переходам. К несчастью нашему, горы на


* По непривычке носить японскую обувь мы просили, чтобы нам дали кожи, а один из матросов, быв сапожником, мог сшить нам сапоги. Японцы дали нам тюленьи кожи на голенища, а кожу с медвежьих голов на подошвы. Из сего материала Симонов сшил нам сапоги, или, лучше сказать, бахилы, по-сибирски торбасами называемые. Они были чрезвычайно велики, и след ног матросов наших, обутых в такие сапоги, конечно, был более нежели вдвое против японских следов, и так нельзя, чтобы они, увидев наши следы, не догадались, чьи они.

Стр. 202

большое расстояние от берега были оголены* совершенно, а селения попадались нам почти на каждых трех верстах, из коих днем люди беспрестанно ходят по горам в лес, а потому близко берега в дневное время мы не имели никакого способа укрыться, но должны были перед рассветом тащиться по горам несколько верст в лес, а к ночи опять той же утомительной дорогой выходить на берег, так что, достигнув только берега, мы были уже изнурены и едва могли идти.

Выбирая способы снабдить себя пищей, мы не хотели без крайности употреблять силу, чтоб тем не раздражить еще более японцев и не заставить их увеличить надзор и стражу при судах. Завладеть судном был наш главный предмет, ибо мы знали, что их суда всегда бывают хорошо снабжены съестными припасами и пресной водой; в ожидании же удобного для сего случая мы решились, проходя селениями, искать вешала, на коих японцы вялят и сушат рыбу, или стараться поймать в поле лошадь или две и увести их в лес, где, достигнув безопасного места, убить и кормиться до времени лошадиным мясом.

По закате солнца мы поднялись в поход и, достигнув морского берега, пошли вдоль оного, встречая прежние трудности, а в некоторых отношениях еще и более, ибо овраги становились круче и выше, реки в лощинах стали попадаться чаще, а притом текли они с чрезвычайной быстротой и были в глубину местами в пояс; и сверх всего этого, шел сильный дождь, который, вымочив нас, препятствовал еще и отдыхать на траве.

В сию ночь случилось с нами два происшествия, заслуживающих примечания; первое: идучи вдоль берега, подле самой воды, увидели мы перед собою недалеко огонь, но когда приблизились к оному, вдруг он исчез; тут, где он


* К востоку от Матсмая берега до самого моря покрыты лесом; почему мы думали, что и те, которые находятся к западу от города, также много имеют лесу, но нашли совсем противное, ибо от моря на большое расстояние внутрь острова весь лес вырублен на дрова и на уголье, которым здесь чрезвычайный расход, потому что японцы не имеют печей, а держат беспрестанно огонь на очагах; и как зимы здесь бывают холодны и продолжительны, то для такого великого народонаселения потребно множество дров и уголья. Недостаток в лесе на ближних к морю горах с западной стороны Матсмая показывает, что японцы в сем краю стали селиться сначала, а восточную сторону недавно заняли. Основание города Матсмая они считают около четырехсот лет пред сим.

Стр. 203

показался, мы встретили утес чрезвычайной высоты, но ни пещеры, ни хижины никакой не нашли и не знали, откуда сей огонь происходил, или это был только призрак. На утес поднялись мы с превеликим трудом и после, пройдя небольшое расстояние, спустились в весьма глубокую лощину, и когда из нее поднялись на равнину по крутой, излучистой и скользкой тропинке, повстречалось с нами второе происшествие, крайне неприятное и весьма много нас огорчившее.

Господин Хлебников поскользнулся и покатился в овраг; на несколько минут он задержался, но после опять покатился ниже; тогда мы ничего не могли слышать, что с ним сделалось. На вопросы наши, произносимые обыкновенным голосом, он не отвечал, а кричать было невозможно, ибо в обе стороны от нас недалеко были селения. Ночь была столь темна, что в десяти шагах предметы не были видны.

Мы вздумали связать все наши кушаки вместе; к одному концу их привязали Васильева, который и стал спускаться в овраг, куда упал господин Хлебников, а мы сели и, держа кушаки крепко, понемногу выпускали их; наконец, выпустив все оные, принуждены были опять вытащить его. Васильев нам сказал, что он опускался низко, но далеко ли еще простирается эта пропасть в глубину, увидеть никак не мог. Он кликал господина Хлебникова, но ответа не получил.

Таким образом, мы решились ждать рассвета, а тогда одному из нас спуститься в овраг и посмотреть, жив ли господин Хлебников и в каком он состоянии. В такой мучительной неизвестности об одном из самых полезных наших товарищей пробыли мы часа два; наконец услышали в траве шорох, а потом, к неизъяснимому нашему удовольствию, увидели, что это был господин Хлебников. Он нам сказал, что, упав в рытвину, катился он несколько сажен вниз, потом на несколько минут задержался, но, покушаясь подниматься и не видя ничего около себя, опять покатился, наконец, сажени на четыре перпендикулярной высоты, упал в лощину, но, к счастью, не на каменья, однако жестоко ушибся; наконец, встал и, карабкаясь кое-как, достиг того места, где мы его ожидали. Отдохнув немного, он опять пошел с нами, хотя и чувствовал боль в разных частях тела.

Стр. 204

Я и теперь без ужаса не могу помыслить, на какие страшные утесы мы иногда поднимались и в какие пропасти часто принуждены были спускаться. Ныне ни за какие миллионы я и днем не полез бы по таким местам; иногда, поднимаясь на превысокий утес, имея под собою каменья, хватались мы за какой-нибудь прут, выросший в расщелинах горы, не зная, крепок ли его корень или не иссох ли он сам, так что если бы он выдернулся, то державшийся за него вмиг полетел бы вниз и о каменья разбился бы вдребезги; а часто становились мы на высунувшиеся из утеса каменья, которые даже шатались; но Бог был столь к нам милостив, что, кроме сего случая с господином Хлебниковым, никто из нас не упал. Здесь надобно сказать, что отчаянное наше положение заставляло нас забывать все опасности или, лучше сказать, пренебрегать ими: мы лазили по пропастям, нимало не помышляя ни о смерти, ни о какой опасности, и так равнодушно, как бы шли по самому безопасному месту; я только желал, чтоб в случае, если упаду, удар был решителен, дабы не мучиться нисколько от боли.

Перед рассветом (30 апреля), по обыкновению нашему, стали мы подниматься на горы и забрались в частый мелкий лес, где и засели недалеко от дороги, почему и огня нам нельзя было иметь, а нужно было бы, ибо мы все были мокры, да и тогда дождь шел. И так мы легли рядом вплоть друг к другу и оделись нашими парусами. В продолжение дня товарищи мои немного поели из бывшей у них провизии; но я вовсе потерял аппетит, а жажда только меня мучила ужасным образом.

При наступлении ночи мы вышли опять на берег и пошли далее; во всех селениях, коими мы проходили, не видали мы ни одной лодки, подходящей для нашего предприятия, и, к несчастию нашему, осматривали вешала, но рыбы на них не было; надобно думать, что тогда лов ей не начинался еще, или на ночь японцы рыбу снимают. В поле видели мы лошадей и пытались ловить, но нашли их столь пугливыми и осторожными, что никак ни одной поймать не могли.

Однажды в сию ночь подошли мы к крутому спуску с равнины на морской берег и, спустившись до половины, приметили, что спуск вел нас в самое селение; продолжая идти, мы сбились с тропинки и, приняв в темноте накла-

Стр. 205

денную стогом вплоть к горе солому за отлогость спуска, взошли на оную и, покатившись с нею вместе, вдруг очутились подле дома на гумне. Тут бросились на нас собаки, но мы, поправясь, продолжали свой путь; видели двух человек с фонарями, которые, конечно, должны были нас приметить.

Жажда нас всех до такой степени мучила, что мы не пропускали ни одной речки, ни одного ручья, чтоб не напиться, но всякий раз, когда я пил воду, то в ту же минуту после начинало меня тошнить; настоящей рвоты не было, а беспрестанно шла слюна, и через четверть часа после опять делался сильный позыв на питье, так что даже журчанье ручейка впереди делало некоторое удовольствие и заставляло удвоить шаг, чтоб поскорее напиться, но тотчас после снова делалась тошнота. Таким образом, встречая часто воду, я беспрестанно пил и мучился позывом на рвоту, но есть мне совсем не хотелось. В это время у всех нас изнутри происходил отвратительный запах, который самим нам был несносен.

Первого мая мы дневали на косогоре, при береге реки, в густом лесу подле самого селения, находившегося на песчаном мысу у моря. Из лесу видели мы многих конных и пеших, переходивших вброд чрез реку, и подле нас близко по дороге ходили люди; и потому принуждены мы были просидеть целый день без огня, а когда наступила ночь, то пошли мы в путь. Встретив несколько человек с огнями, мы прижались к деревьям и пропустили их; они скоро воротились, тогда и мы пошли. Подойдя к селению, услышали мы, что там обходные били часы: это означало, что тут была военная команда; а как ночь не довольно еще стемнела и они могли нас увидеть, то решились мы подождать.

Между тем увидели подле самого селения на лугу лошадь, привязанную на аркане; мы хотели ее взять, завести подалее в лес и убить; на сей конец уже и аркан отрезали, но вдруг вскочил жеребенок; тогда мы узнали, что лошадь эта была кобыла, и ее жеребенок, бегая кругом, стал очень громко ржать; поймать же его мы никак не могли, а потому, опасаясь, чтобы по ржанию его японцы нас не настигли, мы принуждены были оставить кобылу. После хотели было надоить от нее в чайник молока, которое послужило

Стр. 206

бы нам к большому облегчению, но она подошедшему к ней матросу дала было такого толчка, что мы потеряли охоту к молоку.

Когда ночь сделалась уже темна, мы пошли мимо селения, в нескольких шагах от оного, подле самого берега, и когда поравнялись против средины селения, бросились на нас собаки. Опасаясь, чтобы они лаем своим не обратили внимание караульных, которые тотчас приметили бы нас (ибо мы шли по берегу, а они, смотря из селения к чистому месту на воде, непременно должны были бы нас увидеть), мы принуждены были сесть на берегу за высокой песчаной насыпью. Коль скоро мы сели, то собаки остановились, смотрели на нас и ворчали; но лишь только мы вставали с места, чтобы идти, то они тотчас бросались на нас, начинали лаять и заставляли опять садиться; таким образом, принуждены мы были более получаса просидеть на одном месте, пока собаки не удалились; тогда мы встали и прошли селение без всякой помехи.

После сего прошли мы еще несколько селений, при одном из коих увидели стоящую у берега на воде лодку, а подле оной на берегу была палатка наподобие будки; мы хотели рассмотреть, что это за лодка, но матрос Шкаев, желая нетерпеливо узнать, нет ли в палатке чего-нибудь съестного, просунул туда руку и схватил невзначай за лицо спавшего там человека, который в ту же секунду громко закричал. Опасаясь, чтоб из селения на нас не напали, и не зная точно, могла ли лодка всех нас вместить, мы тотчас удалились и легли за каменья, а потом двое из нас подошли потихоньку высмотреть лодку, но, увидев, что человек на ней ходил и озирался во все стороны, мы сочли за нужное оставить его и пошли далее вдоль селения.

Не пройдя еще оного, нашли мы несколько больших лодок, затащенных на бугор к самым домам; мы их осмотрели и нашли, что они были очень удобны для нас, но стояли от воды так далеко, что спустить их мы не имели никакого способа, почему и принуждены были продолжать путь далее. Скоро после сего нашли мы на пустом берегу большую лодку, стоявшую под крышей, в которой, кроме парусов*, был весь нужный снаряд, даже ведерки, в кото-


* Но паруса у нас были свои.

Стр. 207

рые могли бы мы запасти пресную воду; в это время и ветер нам благоприятствовал; но, к несчастию нашему, лодка сия стояла боком к воде, следовательно, для спуска оной надлежало прежде ее поворотить, для чего у нас недоставало сил. Впрочем, если бы она стояла к морю носом или кормой, то мы ее спустили бы и, в первом доме ближнего селения отбив силой несколько съестных припасов, пустились бы в море. Но как спустить лодку возможности не было, то мы, взяв из нее одну лейку, чтоб доставать и пить ею воду, пошли далее, а на заре, по обыкновению нашему, стали подниматься на дневанье в горы.

День наступил, но мы еще были на голой горе, на которой находилось несколько мелких кустов; кругом же нас были везде тропинки; по берегу видели мы селения, а густой лес, где бы нам можно было скрыться, находился от нас в таком расстоянии, что мы долго достигнуть до него не могли, почему и решились по необходимости сесть между кустами в том месте, где мы были при наступлении дня.

День был ясный, почему мы стали просушивать свое платье, а между тем составляли новый план нашим действиям: мы видели, что, не употребив силы, невозможно нам будет получить съестных припасов, а учинив это и оставшись на берегу, могли мы лишь только понудить японцев увеличить осторожность свою и расставить караулы по берегам; завладеть же подходящим для нашего предприятия судном едва ли могли скоро сыскать случай, почему и стали мы помышлять, нельзя ли взять две рыбацкие лодки, каковых по берегу везде было много, и переехать на небольшой, покрытый лесом остров, находившийся от берега верстах в двадцати пяти или тридцати30, на котором, как то мы прежде, еще в Матсмае, слышали от японцев, нет жителей. Там могли мы сделать порядочный шалаш и держать огонь, когда угодно; притом можно было без всякой опасности ходить днем по берегу и сбирать раковины и разные морские растения, употребляемые в пищу. Таким образом, имели бы мы средство долго жить в ожидании случая напасть в тихую погоду на какую-нибудь идущую с грузом лодку, ибо в течение трех дней, когда мы имели в виду сей остров, замечено нами, что все суда и лодки, шедшие в обе стороны вдоль берега, проходили между сим островом и берегом Матсмая, и, как казалось, гораздо ближе к

Стр. 208

острову. Потому мы и думали, во время тишины морской, какая здесь по вечерам часто летом бывает, буде случится в виду лодка, выехать и напасть на оную; если же сего не удастся скоро сделать, то уже летом, когда ветры бывают тише и дуют почти беспрестанно с восточной стороны, пуститься в тех же рыбацких лодках на Татарский берег, отстоящий от Матсмая в четырехстах верстах.

Но в то самое время, когда мы занимались изобретением способов к нашему спасению, судьба готовила нам другую участь. Мы увидели, что люди стали ходить кругом нас по тропинкам, хотя нас они и не примечали; однако напоследок господин Хлебников увидел, что в некотором расстоянии от нас на высоком холме стояла женщина, которая, часто посматривая к нам, поворачивалась во все стороны и махала рукой, сзывая людей. Мы тотчас догадались, что она нас видит и, верно, делает знаки поселянам, почему и стали спускаться в лощину, чтобы пробраться по оной к лесу; но не успели мы сойти на самый низ оной, как вдруг лощину сию с обеих сторон окружили люди, прибежавшие и приехавшие верхами; они подняли страшный крик.

Я и Макаров пошли в мелкие кусты и скоро от них скрылись; но из кустов далее идти нам было невозможно, почему мы тут легли, ожидая своих товарищей и высматривая, сколько было тут поселян и чем они вооружены; но, к великому нашему удивлению, увидели вместо поселян несколько десятков солдат под командою одного офицера, бывшего на лошади; кроме сабель и кинжалов, они все были вооружены ружьями и стрелами. Они уже успели окружить наших четырех товарищей, которые принуждены были сдаться; мы из кустов видели, как японцы им связали руки назад, спрашивали об нас и повели к морскому берегу.

Народ же между тем сбегался, и японцы принялись искать нас двоих; тогда Макаров меня спросил, что мы двое будем делать; я ему сказал: «Может быть, до ночи японцы нас не сыщут, тогда мы проберемся к морскому берегу, спустим рыбацкую лодку и уедем на остров, а потом на Татарский берег». Но где паруса наши, чайник, огнива, большие ножи? Это все было у наших товарищей и попалось к японцам, а у нас осталось только по рогатине: у меня с долотом, а у Макарова с ножом. Однако, несмотря на сие, я предложил моему товарищу, если мы освободимся от

Стр. 209

японцев, поискать на берегу рыбацкую хижину и силой получить все нам нужное; он на сие согласился.

Мы сидели, прижавшись, в кустах, сквозь ветви коих видели солдат и поселян, бегавших по обеим сторонам лощины и нас искавших. Наконец четыре человека из них — двое с саблями, а двое с копьями — спустились в лощину и пошли вдоль оной прямо к нам, а прочие по сторонам лощины шли рядом с ними, держа ружья и стрелы в руках; те четверо, которые шли к нам, каждый куст, в котором и собака с трудом могла бы скрыться, ощупывали концом копья, а потом приближались к нему.

Когда они были уже близко нас, то Макаров, увидев, что я взял в руки свою рогатину, стал со слезами меня просить, чтобы я не защищался и не убил кого из японцев, говоря, что в таком случае я погублю всех своих товарищей, но, отдавшись, могу спасти их, сказав японцам, что я, как начальник, приказал им уйти со мной и что они не послушать меня не смели, опасаясь наказания в России, буде бы когда-нибудь мы туда возвратились. Слова сии, касающиеся до спасения моих товарищей, произвели надо мной такое действие, что я в ту же минуту, воткнув в землю мое копье, вышел вдруг из куста к японцам, а за мной и Макаров.

Явление такое заставило их шага два отступить назад; но, увидев, что у нас не было ничего в руках, они к нам смело подошли, взяли нас, завязали слабо руки назад и повели к морскому берегу в селение. Впрочем, не делали никаких обид или ругательств, но, напротив того, приметив, что я хромал и не мог без большой боли ступать ногою, двое из них взяли меня под руки и помогали подниматься на горы и вообще пособляли идти трудными местами. В селении привели нас в дом, где были уже наши товарищи, с которыми и нас посадили.

Тут дали нам саги и накормили сорочинской кашей, солеными сельдями и редькой, а после напоили чаем; потом развязали нам руки и связали их иначе — напереди, весьма слабо, совсем не с такой жестокостью, как в Кунашире. Пробыв с час в сем селении, повели нас по берегу в Матсмай, за крепким конвоем. Тут приметили мы, что по следам нашим на берегу, где мы шли ночью, японцы ставили тычинки, а где мы поднимались в горы, там они след

Стр. 210

наш теряли, но после на песке по морскому берегу опять находили; это показывало, что они за нами беспрестанно следовали*, но напасть на нас не хотели, вероятно, опасаясь, чтоб мы, защищая себя, многих из них не перебили, а может быть, и по другим причинам.

Когда мы проходили селения, то весь народ сбирался смотреть нас; но, к чести японцев, и теперь должно сказать, что никто из них не делал нам никаких обид, ни насмешек, а смотрели на нас все с видом сожаления; из женщин же некоторые, подавая нам пить или есть, смотря на нас, плакали. Вот чувствования народа, который некоторые просвещенные европейцы называют варварским! Впрочем, конвойный наш начальник обходился с нами суровее, нежели как прежде японские чиновники делывали; например: мы шли беспрестанно пешком, хотя мог бы он дать нам верховых лошадей; чрез ручьи и речки не переносили нас, как то прежде бывало, а мы сами должны были переходить вброд; от дождя не закрывали зонтиками, а накинули на нас рогожи и вели нас целые сутки, останавливаясь только в некоторых селениях не более как на полчаса, в которое время давали нам сорочинскую кашу, сушеные раковины или вяленые сельди, а иногда чай без сахара.

Мы устали чрезвычайно, а особливо я; боль в ноге препятствовала мне скоро идти, почему японский чиновник, управлявший нашим конвоем, велел, чтоб два человека, чередуясь, вели меня под руки; приказание сие японцы исполняли с величайшей точностью. Когда мы на дороге просили пить, то они тотчас у первого ручья останавливались и удовлетворяли нашей просьбе.

В продолжение ночи (которая была очень темна) вели нас с чрезвычайной осторожностью: перед каждым из нас несли по фонарю, перед японскими чиновниками тоже; мы шли один за другим в линии; впереди и назади шли люди с фонарями, а на крутых спусках и подъемах бежало впереди нас множество назначенных из ближних селений для препровождения нашего поселян, из коих каждый нес с собой по большому пуку соломы, которую, раскладывая


* После мы слышали от самих японцев, что они шли по нашим следам в ночное время и часто нас видали. Рассказывая нам о сем, они показывали, как мы останавливались, пили воду и прочее; но почему не покушались они нас поймать, мы от них не слыхали.

Стр. 211

при опасных местах, они по приближении нашем зажигали, отчего все такие места проходили мы, как днем. Если бы кто из европейцев посмотрел издали на порядок нашего шествия в продолжение ночи, то подумал бы, что сопровождают церемониально тело какого-нибудь знаменитого человека.

На другой день (3 мая) около полудня, в расстоянии верст десяти от Матсмая, в одном небольшом селении встретили нас: один из числа первых здешних чиновников и переводчик Теске с отрядом императорских солдат. Тут мы остановились. Встретивший нас чиновник ничего нам не говорил и смотрел на нас, не показывая ни малейшего знака своего гнева или досады, а Теске упрекал нас с сердцем, что мы ушли, и стал обыскивать; но когда кто-то из матросов сказал ему, что обыскивать нас не нужно, ибо у нас ничего нет, то он отвечал: «Знаю, что ничего нет, но японский закон того требует».

В сем селении начальствовавший взявшим нас отрядом офицер и все его подчиненные оделись в парадное платье, но как тогда шел дождь, то на время они надели епанчи, а подойдя к самому городу, остановились, епанчи скинули и, устроив весь наш конвой в должный порядок, пошли в город чрезвычайно тихими шагами, при стечении великого множества народа. Все зрители были, по причине дождя, под зонтиками, что делало весьма странный вид.

Шествие наше было таким образом: два проводника из обывателей с деревянными жезлами шли впереди по обеим сторонам дороги; за ними гордо выступали несколько человек солдат, один за другим, с ружьями на плече; потом нас вели одного за другим, и подле каждого из нас шли по два солдата; за нами шли еще несколько солдат с ружьями, также один за другим, как и первые; наконец, ехал верхом офицер, который нас взял; он был в богатом шелковом платье и посматривал на народ, стоявший по обеим сторонам дороги, как гордый победитель, заслуживающий неизреченную благодарность своих соотечественников!

Таким образом нас прямо повели в замок. Здесь надлежит заметить, что прежде мы хаживали в замке в шапках, но теперь в самых воротах их сняли с нас. Привели нас в прихожую перед судебным местом, где и посадили на лавки; потом дали нам сорочинской каши, соленой редьки и

Стр. 212

чаю без сахара, а наконец, ввели в судебное место, куда через несколько минут привели и господина Мура с Алексеем и поставили от нас в некотором расстоянии.

Когда все чиновники собрались и сели по своим местам, тогда и губернатор вышел; на лице его не было ни малейшей перемены против прежнего; он так же казался весел, как и прежде, и не показывал никакого знака своего негодования за наш поступок. Заняв свое место, спросил он у меня с обыкновенной своей лаской, какие причины понудили нас уйти. Тут я просил переводчиков сказать ему, что, прежде ответа на его вопрос, я должен известить их, что поступку нашему я один виною, принудив других против их воли со мной уйти, а приказаний моих они опасались ослушаться, чтоб со временем, если удалось бы нам возвратиться в Россию, не отвечать за это там; и потому я просил японцев лишить меня жизни, если они хотят, а товарищам моим не делать никакого вреда. На это буньиос велел мне сказать, что если японцам нужно будет меня убить, то убьют и без моей просьбы, а если нет, то сколько бы я их ни просил, они этого не сделают. Потом повторил вопрос, зачем мы ушли.

— Затем, — сказал я, — что мы не видали ни малейших признаков к нашему освобождению; а напротив того, все показывало, что японцы никогда не хотят нас отпустить.

— Кто вам сказал это? — спросил буньиос. — Я никогда не упоминал о намерении нашем держать вас вечно здесь.

— Повеления, присланные из столицы, — отвечали мы, — как встречать русские корабли, и приготовления для сего не предвещали доброго.

— Почему вы это знаете?

— Теске нам сказал.

Тут начал губернатор спрашивать Теске, а что именно, мы понять не могли. Теске, отвечая, бледнел и краснел.

Прежде вопросы свои губернатор делал мне, а потом спросил господина Хлебникова и матросов, по какой причине они ушли; и когда они сказали, что сделали это по моему повелению, не полагая себя в праве ослушаться своего начальника, то господин Мур, засмеявшись, сказал японцам, что это неправда, доказательством чему представлял он себя, ибо он меня не послушался, и уверял японцев, что в Европе пленные никогда из заключения не ухо-

Стр. 213

дят; но они, казалось, не слишком большое внимание обращали на слова господина Мура, а продолжали расспрашивать нас, каким образом мы ушли.

Они хотели знать все подробно: в котором часу мы вышли и в котором месте; каким путем шли городом* и за городом; что в какой день делали, какие вещи и какой запас мы с собой имели. Потом спрашивали, не помогал ли кто из караульных или работников нам уйти, или не знал ли кто из японцев о таком нашем намерении. На все сии вопросы мы объявляли им настоящую истину, каким образом дело происходило.

Наконец, губернатор желал знать, с которого времени мы стали помышлять об уходе нашем и каким образом мы намерены были произвести предприятие свое в действо. При сем случае господин Мур, обратясь к матросам, сказал им, чтобы они говорили правду, как перед Богом, ибо он все уже рассказал японцам.

Мы и без сего увещания не намерены были ничего скрывать; но, рассказывая японцам о всех наших сборах и намерениях, как уйти, мы тотчас узнали по выражениям господина Мура, что хотя матросам он и советовал говорить правду, как перед Богом, но сам в объявлениях своих японцам, кажется, не слишком много помнил о Боге; ибо, рассказав им все дело точно, как оно было, прибавил только безделицу, а именно, что намерение его прежде уйти с нами было притворное, ибо он давно уже заметил, что мы сбирались спастись бегством, и потому нарочно с нами согласился, чтобы, зная все наши планы, мог не допустить нас к исполнению их или открыть об оных японцам и тем оказать губернатору услугу. Что же принадлежит до него, то он вовсе положился на милость японского государя: если он велит отпустить его в Европу, то он поедет, а если нет, то будет довольным себя почитать и в Японии.

Чрез четверть часа после сего спросил нас губернатор, кто писал письмо к нему об Алексее, когда мы сбирались сами уйти, а его оставить; на сие господин Мур сказал, что он писал, но, позабыв прежнее свое объявление, прибавил, что писал оное письмо, однако, не по своей воле, а


* Для сего заставили они нас начертить расположение нашего дома и той части города, коей мы проходили.

Стр. 214

по моему приказанию. Это заставило и самих японцев засмеяться. Наконец, спросил губернатор, с какой целью мы ушли.

— Чтоб возвратиться в отечество, без сомнения, — отвечали мы.

— Какими средствами намерены вы были достигнуть оного?

— Завладеть на берегу лодкой и уехать с Матсмая на наши Курильские острова или на Татарский берег.

— Но разве вы не думали, что по уходе вашем тотчас будут разосланы повеления иметь караулы при всех судах?

— Мы ожидали этого, конечно, но в продолжение некоторого времени строгость караулов могла бы ослабеть, и мы успели бы исполнить свое предприятие там, где нас и не ожидали.

— Вы прежде шли по Матсмаю, да и в прогулках ваших могли видеть, что остров сей состоит из высоких гор, следовательно, должны были знать, что горами далеко вам уйти было невозможно; а по берегам у нас сплошь находятся селения, в которых множество людей; они не допустили бы вас идти берегом; а потому поступок ваш не походит ли на безрассудность или ребячество?

— Однако мы шесть ночей шли вдоль берега и прошли множество селений, но нас никто не остановил. Поступок наш был отчаянный, и потому японцам он может показаться безрассудным или ребяческим, но мы не так об нем думаем; положение наше все извиняло; мы никогда не ожидали иным средством возвратиться в свое отечество, а напротив того, имели перед глазам лишь вечную неволю и смерть в заключении и потому решились на один конец: или возвратиться в Россию, а не то умереть в лесу или погибнуть в море.

— Но зачем ходить умирать в лес или в море для сего ездить? Вы и здесь могли лишить себя жизни.

— Тогда была бы верная смерть, а притом от своих рук; но, жертвуя жизнью, чтоб достигнуть своего отечества, мы могли еще, с помощью Божиею, успеть в своем предприятии.

— Если бы вы возвратились в Россию, то что бы вы там сказали о японцах?

Стр. 215

— Все то, что мы здесь видели и слышали, не прибавляя и не убавляя ничего.

— Когда бы вы возвратились в Россию без Мура, то государь ваш не похвалил бы вас за то, что вы оставили одного из своих товарищей?

— Правда, если бы господин Мур был болен, и по той только причине не мог нам сопутствовать, тогда поступок наш можно было бы назвать бесчеловечным, потому что мы не подождали его выздоровления; но он добровольно пожелал остаться в Японии.

— Знали ли вы, что если бы вам удалось уйти, то губернатор и многие другие чиновники должны были бы лишиться жизни?

— Мы знали, что караульные, как то и в Европе бывает, должны были бы пострадать, но не думали, чтобы японские законы были столь жестоки и осуждали на смерть людей невинных.

Тут господин Мур сказал губернатору решительным и твердым голосом, что мы точно знали об этом японском законе, ибо он сам нам сказывал об нем.

На сие мы отвечали:

— Это правда, что господин Мур сказывал нам, будто в Японии существует такой закон, но, по нашему европейскому понятию о справедливости, мы не верили его словам, а думали, что господин Мур выдумал сие для того, дабы отвлечь нас от нашего намерения.

Потом губернатор спросил:

— Есть ли в Европе закон, по которому пленные должны уходить?

— Именно на сие писанного закона нет, но, не дав честного слова, уходить позволительно.

Господин Мур и тут, сделав возражение, обращал ответ наш в насмешку и уверял японцев, что этого никогда не бывает. Тщетно мы приводили ему примеры, упоминая об английском генерале Бересфорде, полковнике Паке, морском капитане Сир-Сидней-Смите и о многих других чиновных особах, которые в наши уже времена уходили из плена и тем нимало себя не обесславили; но господин Мур притворно смеялся и уверял нас в глаза, что случаев, о коих мы говорили, никогда не бывало.

Стр. 216

Наконец, губернатор сказал нам речь, которая по изъяснению двух наших переводчиков заключала такой смысл: «Если бы вы были японцы и ушли из-под караула, то следствия для вас были бы весьма дурны; но вы иностранцы, не знающие наших законов; притом ушли вы не с тем намерением, чтобы сделать какой-нибудь вред японцам; цель ваша была единственно достигнуть своего отечества, которое всякий человек должен любить более всего на свете, и потому я доброго моего мнения об вас не переменил; впрочем, не могу ручаться, как поступок ваш будет принят правительством, однако я буду стараться в вашу пользу так точно, как и прежде, чтоб доставить вам позволение возвратиться в Россию. Теперь же, по японским законам, до решения об вас дела матросы будут помещены в настоящую тюрьму, а вы в другое место, называемое «инверари»*».

Окончив речь свою, губернатор вышел, а потом и нас вывели в прихожую. Прежде караульными при нас были императорские солдаты, но незнакомые нам лица; они были под командою того самого нарядного офицера, который нас вел. Теперь он вошел с четвертым по губернаторе чиновником, отправляющим должность уголовного судьи, по имени Накагава-Мататаро, коему и сдал нас; потом приказал всем своим солдатам выйти вон, а в ту же секунду вошли матсмайские солдаты, прежние наши знакомые, коим Мататаро велел перевязать нас иначе: меня и господина Хлебникова таким образом, как они вяжут своих чиновников, а матросов — как простых людей**; сделав это, повели нас, часу в пятом или шестом, из замка по городу к настоящей тюрьме, которая была от крепости в расстоянии около версты. В сие время шел дождь, но стечение народа было чрезвычайное, и все зрители стояли под зонтиками.

Городская тюрьма стояла при подошве высокого утеса и, кроме двух деревянных стен, была обведена еще земляным валом, на коем были поставлены рогатки. Войдя во


* Тюрьма по-японски называется «ро», а что такое «инверари», сказано будет ниже.

** Японцы чиновников вяжут веревкой около поясницы, а руки привязывают по кистям против самых пахов так, чтобы нельзя было одной рукой коснуться до другой. Простым людям связывают руки назад — так, как в Кунашире мы были связаны.

Стр. 217

внутренний двор, увидели мы огромный сарай; вступя в оный, нашли, что внутреннее расположение тюрьмы было точно такое же, как то, где мы содержались по прибытии в Матсмай, с той токмо разностью, что здесь было вместо двух четыре клетки, из коих одна побольше, две поменее, а третья еще менее.

В сарае тюремный пристав* по имени Кизиски нас одного после другого развязывал и обыскивал с ног до головы, для чего мы должны были раздеваться до рубашки; обыскав меня первого, велели мне войти в самую малую клетку**, стоявшую в темном углу здания; господина Хлебникова поместили подле меня в другую клетку, которая была побольше моей и посветлее; подле него содержался один японец; а в четвертую клетку, самую большую и, по положению своему, лучшую***, поместили всех матросов; потом заперли наши клетки на замки и дверь в сарае затворили.

Мы не могли понять, что значили губернаторские слова, что матросы будут содержаться в настоящей тюрьме, а мы в инверари; напротив того, теперь видим, что наши места гораздо хуже. После мы уже узнали, что различие состояло в том, что из нас каждый имел свою клетку, а матросы помещены были вместе в одной. Впрочем, мы милости такой не очень желали; однако наши клетки были так близки, что я с господином Хлебниковым свободно мог разговаривать. Заключенный подле господина Хлебникова японец тотчас вступил с ним в разговор, сказав свое имя и объявив, что чрез шесть дней его выпустят; потом подал он ему небольшой кусок соленой рыбы, за который господин Хлебников подарил ему белую косынку****, а рыбой со


* Тюремный надзиратель в Японии равняется званием с солдатом императорской службы; он имеет право носить саблю и кинжал. Сверх сей его должности, он также и палач: казнит и наказывает преступников. Японцы с ним разговаривают и шутят, но вместе есть не станут и табак в одном месте с ним не курят; даже гнушаются раскурить трубку на том огне, на котором он ее раскуривал.

** Она была в длину шесть шагов, а в ширину пять; вышины же имела футов десять.

*** Лучшая потому, что проходило в нее более света и свежего воздуха; а притом из оной можно было видеть разные наружные предметы; от меня же ничего не было видно.

**** Однако после Кизиски, увидев оную косынку случайно и узнав, откуда он ее получил, изъял от него и представил начальникам своим, которые и велели хранить оную с прочим нашим платьем.

Стр. 218

мной поделился. Голод заставил нас почесть сей кусок большим лакомством.

Поздно вечером уже бывший наш работник Фок-Массе, с двумя мальчишками, принес нам ужин, состоявший из жидкой кашицы и двух маленьких кусочков на каждого соленой редьки, а для питья теплую воду. Фок-Массе имел вид сердитый, на вопросы наши отвечал грубо, но не бранил и не упрекал нас в том, что мы ушли*.

После ужина японцы подали ко мне сквозь решетку какой-то старый спальный халат, пронесли что-то и к моим товарищам, потом двери у сарая заперли на замок, и у нас сделалось совершенно темно, ибо решетка между нами и караульнею была обита досками, почему свет оттуда к нам не проходил. Коль скоро при захождении солнца ударило шесть часов, то после сего каждые полчаса караульные к нам входили с фонарями и осматривали нас, а иногда будили и заставляли откликаться, и как летние ночные часы у японцев очень коротки**, то они почти беспрестанно к нам входили и не давали нам покоя.


* Сначала мы думали, что он опять будет при нас, но узнали, что ему велено было только мальчикам показать, как с нами обходиться, и выучить их русским названиям необходимых для нас вещей; хотя это и не нужно было, ибо мы могли уже свои надобности изъяснять и на японском языке.

** Японцы разделяют сутки на двенадцать часов и считают шесть часов дневных, или от восхождения до захождения солнца, и столько же ночных, то есть от захождения до восхождения. Следовательно, часы их неравны: когда день длиннее ночи, то и часы дневные более, и тому противное. Для меры времени употребляют они небольшой деревянный брусок, намазанный сверху глиной и выбеленный; в глине проведен узенький желобок, в который насыпается порошок какой-то травы, который горит весьма медленно; а по сторонам желобка в известных делениях сделаны дырочки, в кои втыкается гвоздик; подле дырочек назначена длина часов дневных и ночных в течение шести месяцев, от весеннего до осеннего равноденствия; часы сии в другие шесть месяцев уже будут: ночные дневными и обратно. И так японские часовые, сыскав длину дневного часа в известное время, замечают оную гвоздиками и, насыпав в желобок порошку, зажигают с полудни; и таким образом, горением травы меряют время. Брусок сей японцы хранят в закрытом ящике и стараются держать в сухом месте, но со всем тем мокрая или сухая погода имеет большое действие над их часами. Сутки они начинают считать с полуночи, в которое время бьют в колокол девять часов, ударив прежде три раза для возвещения, что часы будут бить; то же делают они всякий раз, когда бьют часы. По прошествии часа после полуночи бьют восемь часов, потом семь, а при восхождении солнца — шесть, после сего — пять, там — четыре, а в полдень — опять девять. В час пополудни — восемь, в два часа пополудни — семь, при захождении солнца — шесть, потом — пять и, наконец, четыре; а после с полуночи начинаются новые сутки. Японцы бьют часы таким образом: сначала ударят раз в колокол, потом, минуты через полторы, два раза вдруг один после другого; сии три удара возвещают, что часы будут бить, или, так сказать, говорят: слушай! Потом, также минуты через полторы, начинают бить часы, удар после удара секунд через пятнадцать, но последние два удара вдруг один после другого, как бы тем означали: полно считать!

Стр. 219

На рассвете (4 мая) пришел к нам чиновник и всех нас перекликал по именам; а около полудни сказали, что мы должны идти к губернатору, и повели нас в замок, связав, как накануне, и таким же порядком за конвоем, как прежде водили. В замке посадили нас в переднюю перед судебным местом и чрез несколько минут привели господина Мура и Алексея, которых, однако, посадили в судебном месте особенно. Чрез несколько времени ввели нас в присутственное место, развязав прежде руки мне и господину Хлебникову совсем и оставив только веревки по поясу, а матросам развязали одни кисти, локти же оставались связанными, господин же Мур и Алексей связаны не были.

Когда губернатор вышел и занял свое место, то начал снова предлагать нам многие из прежних вопросов, а на некоторые из них требовал только пояснения; когда же все это было кончено, то спросил он меня, как я считаю поступок своего ухода — хорошим или дурным, и как я признаю себя — правым или виноватым перед японцами.

«Японцы сами, — отвечал я, — заставили нас принять такие меры; во-первых, взяли они нас обманом, показаниям нашим не верят и не хотят снестись с нашими судами, буде бы они пришли сюда, чтобы получить от нашего правительства уверения в справедливости того, что мы объявляем, и так что нам было делать? Посему я и не считаю себя перед ними виноватым, по самой справедливости дела».

Губернатор на сие сказал, что он удивляется моим словам: взятие нас в плен — старое дело и говорить о нем не должно; а он спрашивает только, прав ли я или виноват в том, что ушел, и что если я буду считать себя правым, то он этого никак не может представить своему государю. Я тотчас приметил, что ему хотелось, чтоб мы признали себя виноватыми, и потому сказал: «Если бы мы судились с япон-

Стр. 220

цами перед Богом, или там, где мы были бы наравне, то я мог бы много кое-чего сказать в оправдание нашего поступка; но здесь японцев миллионы, а нас шесть человек, и мы у них в руках, то пусть они судят, как хотят: прав ли я или виноват; я только их прошу считать виноватым меня одного, ибо прочие мои товарищи ушли по моему приказанию».

Приметно было, что губернатор с большим удовольствием принял признание мое в том, что я виноват, и сказал: похвально, что, желая оправдать своих соотечественников, я беру всю вину на себя; но в таком случае послушание моим повелениям может быть только некоторым образом извинительно матросам, а не господину Хлебникову, ибо он, быв сам офицером, должен знать, что начальство мое над ним простиралось, пока мы были на корабле, а не в плену.

Потом сделал он господину Хлебникову подобный вопрос: признает ли он себя виноватым; и когда господин Хлебников стал приводить доводы в наше оправдание, и что, по всем правилам справедливости и человеколюбия, нельзя нас обвинить, то японцы начали было рердиться и беспрестанно повторяли, что таких ответов нельзя им представить своему государю; напоследок уже то лаской, то гневом убеждали нас всех сказать прямо, что мы нехорошо сделали, говоря, что это нам же в пользу послужит, и когда мы на это согласились, то они весьма были довольны. После сего вскоре губернатор нас отпустил, оставив у себя для расспросов господина Мура и Алексея. Здесь надобно сказать, что, когда я объявил японцам, сколь много меня мучит боль в ногах и что я с трудом могу стоять, то губернатор тотчас приказал подать мне стул и велел во все время нашей конференции сидеть. По выходе из судебного места нам завязали руки и отвели в тюрьму прежним порядком. Я нашел в своей клетке вместо данного мне накануне мерзкого халата прежнее одеяло и большой халат на вате; к товарищами моим также положили спальный прибор.

Теперь содержать нас стали, можно сказать, настоящим образом по-тюремному, так же точно, как и японца, с нами вместе заключенного; впрочем, хотя для нас такое содержание казалось жестоким, но я смею сказать, что в сем отношении законы японские несравненно человеколюбивее законов многих европейских держав. Мы теперь содер-

Полное соответствие текста печатному изданию не гарантируется. Нумерация вверху страницы. Разбивка на главы введена для удобства публикации и не соответствует первоисточнику.
Текст приводится по изданию: Записки флота капитана Головина о приключениях его в плену у японцев. — М.: Захаров, 2004. — 464 с. — (Серия «Биографии и мемуары»).
© И.В.Захаров, издатель, 2004
© Оцифровка и вычитка – Константин Дегтярев (guy_caesar@mail.ru)



Рейтинг@Mail.ru