Публикуется по изданию: Аракчеев: Свидетельства современников М.: 2000
© Новое литературное обозрение, издатель, 2000
© Е.Э. Лямина, вступительная статья, 2000
© Е.Е. Давыдова, Е.Э. Лямина, комментарии 2000

Оглавление

А.И. Михайловский-Данилевский[i]

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

Без блистательных подвигов, без особенных дарований от природы, не учившийся ничему, кроме русского языка и математики, даже без тех наружных приятностей, которые иногда невольно привлекают к человеку, граф Аракчеев умел, однако же, один из пятидесяти миллионов подданных приобрести неограниченное доверие такого Государя, который имел ум образованнейший, обращение очаровательное и которого свойства состояли преимущественно в скрытности и проницательности.

Аракчеев был ненавидим за свои бесчеловечные поступки с солдатами и за дерзкое поведение с офицерами. Жестокость его с нижними чинами простиралась до того, что он однажды схватил гренадера за усы и оторвал оные вместе с мясом. При смотре Екатеринославского гренадерского полка, который он был послан инспектировать, он назвал при всех знамена сего полка, столько прославившегося своею храбростию, екатерининскими юбками. Можно вообразить, с каким негодованием должны были слушать офицеры века Екатерины слова сии, произнесенные человеком, не бывавшим никогда на войне.

Удалясь в Грузино, он соорудил там великолепный дом, насадил прелестный сад и так обстроил крестьян, что село сие по красоте своей, а особенно по существующему в оном необыкновенному порядку почитается в России образцовым. Оно было столь многими описано, что я об нем более не распространюсь.

Александр употребил на службу любимца родителя своего и поручил ему артиллерию, которую он совершенно преобразовал и сделал ее первою в Европе, чем навсегда приобрел себе признательность России. После Тильзитского мира[ii] его назначили военным министром, на сем поприще он оказал необыкновенную и непомерную строгость, сделавшую его ужасом армии. Он ввел в разных частях управления, особенно в комиссариатском и провиантском департаментах, где искони были вековые злоупотребления, порядок и устройство, до того в оных неизвестные и которые поныне в оных существуют. При учреждении Государственного совета он поступил в председатели военного департамента оного, но так как по сему званию почти не было никаких занятий, то Государь, который со времени его министерства возымел к нему беспредельное доверие, поручал ему разного рода дела. Во время Отечественной войны и заграничных походов он был неразлучен с Его Величеством, хотя в сражениях он находился всегда вне пушечных выстрелов, невзирая на носимый им военный мундир[iii]. По возвращении армии из-за границы ему поручили трудный подвиг образовать военные поселения, которые он устроил превосходно, хотя, по обыкновению своему, поступая с неумолимою строгостию, он навлекал на себя упреки и нередко проклятия поселян, которых надлежало обращать в военные.

Граф Аракчеев отличался от всех тех, которые были при дворе, своею молчаливостью и уединенным образом жизни. Он вставал в четыре часа утра и, употребивши несколько времени на устройство домашнего своего хозяйства, в котором у него был примерный порядок, и на чтение периодических сочинений, он принимался за дела государственные в шесть часов, когда все еще в Петербурге покоилось во сне. Он обедал в два часа один или с доктором своим и редко с каким-нибудь старинным знакомым; званых же обедов у него почти никогда не бывало, стол его составляли три умеренные блюда. Потом он опять садился за работу, а иногда по вечерам играл в бостон по десяти копеек с некоторыми приятелями своей молодости, из круга коих он никогда не выходил. В девять часов уже бывал в постели, и сему образу жизни он ни под каким предлогом не изменял; в театре, на балах и в обществах его никто не видал.

Трудолюбие его было беспримерное, он не знал усталости, и, отказавшись от удовольствий света и его рассеянностей, он исключительно жил для службы, чего и от подчиненных своих требовал, Впрочем, он не во всех поступках своих был стойким; он имел у себя любовниц, из коих известнее прочих была Пукалова[iv], поведением своим и корыстолюбием напоминавшая распутную Дюбарри[v] и женщин, подобных тем, каких представляет правление развратного Людовика XV. Отличительная черта в характере Аракчеева состояла в железной воле; он не знал никаких препон своему упрямству, не взирал ни на какие светские приличия, и все должно было ему покоряться, хотя в делах он на себя не принимал ответственности, говоря часто, что он не что иное, как исполнитель Высочайших повелений. По сей причине он был совершенно недоступен; дом его в Петербурге уподоблялся крепости, куда имел вход только тот, кого он приглашал. Тысячи имели в нем нужду, ибо все дела государственные шли чрез его руки, и никто к нему не был допускаем, а ежели кому удавалось каким-нибудь случаем изложить ему свою нужду, то лаконический и обыкновенно дерзкий ответ бывал последствием долговременных усилий до него дойти. Можно легко себе представить, что таковые поступки сделали его для всех ненавистным, и так как он от природы не получил возвышенных чувств и учением не был приготовлен к занятию того важного места, на которое судьба его возвела, то нет сомнения, что странное поведение его, приличное визирям Востока, внушено ему было презрением к человечеству, ибо все без изъятия перед ним изгибалось. Я его почти ежедневно несколько лет видал во дворце; при появлении его в так называемой секретарской комнате, где собирались адъютанты Государевы и докладчики, происходило вдруг такое молчание, как в церкви. Аракчеев становился в углу близ окна; всех взоры на него устремлялись, но весьма немногие удостоивались какого-нибудь приветствия с его стороны. На мрачном лице его редко, очень редко показывалась улыбка, и надобно было видеть тогда, с какою жадностью ее ловили. Он во дворце как бы выходил из обыкновенного круга подданных и имел какую-то особенную сферу. Те, которых он приглашал в Грузино, где он бывал отменно гостеприимен, почитались счастливцами, особенно Провидением покровительствуемыми; люди, облеченные в первые государственные звания, поспешали туда с радостию новобрачных, несмотря ни на лета свои, ни на время года. Вот пример его обращения с вельможами. Однажды приехал он к князю Алексею Борисовичу Куракину[vi], который был некогда генерал-прокурором и, следовательно, управлял всею Россиею, и сказал, что он желает играть в бостон с князем Лопухиным, бывшим тогда председателем Совета. Немедленно за сим последним посылают гонца, и восьмидесятилетний князь Лопухин, получа сие приглашение, оставляет гостей, находившихся в его доме, скачет к князю Куракину и садится играть с графом Аракчеевым. Чрез час сей последний говорит, что ему время спать, и, отдавши карты своему доктору, с ним всегда неразлучному, сам уезжает[vii].

Иные хвалили его бескорыстие, но оно, по моему мнению, не было в нем добродетелью, а просто благоразумием, ибо, не имевши никакого родового имения, он получил по службе более двух тысяч душ, жил в казенном доме и пользовался казенным экипажем не только в городе, но даже и для частых поездок своих в Грузино, следовательно, чего же ему было более желать. Говорили также, что он нечестолюбив, основываясь на том, что он был один в России, который не принимал знаков отличия, но в подобном отказе я, напротив того, видел признак честолюбия, что он презирал ордена в такое время, когда все военные были ими без меры украшены и что для сходства их с Чупятовым недоставало им только мароккских лент и звезд[viii]. Государь хотел пожаловать его при взятии Парижа в генерал-фельдмаршалы, но он решительно отказался от сего чина. Он также отправил обратно орден святого Андрея Первозванного, а оставил у себя только рескрипт на оный[ix]. Уверяют, что сие им сделано было по той причине, что за Аустерлицкое сражение[x] ему хотелось получить Георгиевский крест[xi], который тогда во множестве и без всякого разбора раздавали, но так как ему оного не было назначено, то он с тех пор обещался не принимать никаких знаков отличия, за исключением, однако же, портрета Государева. Сия самая высшая награда пожалована была в царствование Александра только воспитателю его князю Салтыкову, избавителю России князю Смоленскому[xii] и графу Аракчееву, который и при сем случае оказал одну из странностей, нередко в его жизни встречающихся. Портрет сей прислан был ему, как и прочим, с бриллиантовыми украшениями, но он драгоценные камни возвратил назад, а оставил у себя только одно изображение монарха.

Впрочем, император давал ему такие награды, каковых ни один подданный не удостаивался получать. Старший полк пехоты, Ростовский, был назван по его имени[xiii], чему тогда не было примера; император в сад Грузина подарил чугунные ворота и туда же прислал яхту, совсем вооруженную и с великими издержками в Грузино перевезенную. Экипаж морской на сем судне содержим был на счет казны[xiv]. Знамена полка его имени поставлены были тоже в церковь Грузина, в которой граф Аракчеев воздвиг памятник императору Павлу с изваянием сего монарха, перед коим лежит распростертый воин, произносящий следующие слова: «Дух мой чист перед тобою и сердце право»[xv]. У подножия монумента вырыта могила для графа Аракчеева[xvi]. Лестнее, чем все сии награды и подарки, была к нему беспредельная доверенность Александра, который его одного во все свое царствование в письмах своих называл «другом, верным своим другом». Однако же сей Государь, всеми обожаемый, не мог обратить к нему сердца подданных своих, которые исполнены были истинною ненавистью к сему временщику, хотя при могуществе его ему стоило бы так мало, чтобы заставить себя любить, между тем как крутым нравом своим и дерзостью своею он довел себя до того, что хотя на него и не смели роптать явно, но едва имя его произносилось в дружеской беседе, как оно было покрываемо поруганиями[xvii]. <...>

Через несколько дней после получения известия о кончине Государя общий голос всех тех, которых мне удавалось видеть, восстал против графа Аракчеева. Лишившись насильственною смертию за два месяца перед тем своей любовницы[xviii], он был сим происшествием столько огорчен, что сказался больным и не занимался делами, но потом, по внезапно случившейся перемене обстоятельств, он объявил в приказе, отданном им 1 декабря, о своем выздоровлении[xix]. Толпа, или, лучше сказать, сотни, тысячи разного рода гражданских чиновников, подобно саранче наводняющих Россию, которые до того его трепетали, и те даже вдруг против него восстали. Это я имел случай видеть в маленьком городе, где я тогда жил, и сие обстоятельство привело мне на память басню об умирающем льве[xx], которого в изнеможении его лягнул копытом даже — осел <...>.

 


[i] Михайловский-Данилевский Александр Иванович (1790—1848) — флигель-адъютант и секретарь начальника Главного штаба (с 1816), с 1835 г. генерал-лейтенант, сенатор, с 1839 г. — член Военного совета; военный историк. Отрывки из его мемуаров печатаются по: PC. 1900. № 11. С. 471—475; № 12. С. 716 (публикация Н.К. Шильдера).

[ii] По Тильзитскому мирному договору от 25 июня 1807 г. Россия признавала все завоевания Наполеона в Европе, обязывалась вывести войска из Молдавии и Валахии, заключала мир с Турцией и присоединялась к континентальной блокаде Англии.

[iii] Ср. наблюдения очевидца, офицера Семеновского полка П.С. Пущина, оказавшегося рядом с А. в ходе Лейпцигского сражения 19 октября 1813 г.: «Когда наша кавалерия была отброшена и наши колонны выступили в боевом порядке, чтобы остановить успехи неприятеля, Государь со всей свитой поместился за нашими линиями, и, пока казаки конвоя строились для своей лихой атаки, граф Аракчеев, отделившись от группы, проехал к батальону, с которым я стоял, подозвал меня и завел приятельскую беседу. Как раз в этот момент французские батареи приблизились к нам, и одна из их гранат разорвалась шагах в 50 от места, где мы беседовали с графом. Он, удивленный звуком, который ему пришлось услышать впервые в жизни, остановился на полуслове и спросил меня, что это означает? «Граната», — ответил я ему, приготовившись слушать прерванную так неожиданно фразу, но граф при слове «граната» переменился в лице, поворотил свою лошадь и большим галопом удалился с такого опасного места <...> его адъютант Клейнмихель <...> только пожал плечами, когда генерал поворотил свою лошадь и дал ей шпоры. По возвращении в Петербург я имел неосторожность сообщить об этом случае любовнице графа г-же Пукаловой, и с этого времени я впал в немилость» (Дневник Павла Пущина. 1812—1814. Л., 1987. С. 128, запись от 4—7 октября; последняя фраза — позднейшая вставка).

[iv] Пукалова (Пуколова; урожд. Мордвинова) Варвара Петровна (р. 1784) — жена И.А. Пукалова. В передаче А.М. Тургенева сохранился следующий анекдот: «Граф Федор Васильевич Растопчин и граф Аракчеев были приглашены к императору кушать. За обедом Аракчеев начал разговор о том, что у нас перевелись вельможи, нет временщиков, что в залах знатных не толпятся. Растопчин, посмотрев на Змея Горынича, — так все звали Аракчеева, — сказал: «Да в залах не толкутся, а есть дома, пред которыми проезду нет. Третьего дня вечером везли меня по Фонтанке от Симеоновского моста, вдруг карета моя остановилась: я думал, что изломалось что-либо у кареты, опустил стекло и спросил: для чего остановились? Человек отвечает: «Каретами вся улица застановлена, а напротив, в оставленном проезде, обоз с камнем идет, своротить некуда». — «У кого же такой большой съезд?» — спросил я. Стоявшие кучера отвечали мне: «У Пукалочихи, барин». Признаюсь, никогда не слыхал я о знатной боярыне Пукалочихе». Аракчеев закусил губу, и оливковый цвет лица превратился в багрово-желтый» (Тургенев A.M. Записки // PC. 1885. № 11. С. 265). О Пукалове и его жене см. также в «Записках» Ф.Ф. Вигеля и примеч. к ним.

[v] Имеется в виду незаконная дочь сборщика податей Вобернье, Мари Жанна (1743—1793) — жена графа Дюбарри, фаворитка Людовика XV (1710—1774; король Франции с 1715 г.).

[vi] Куракин Алексей Борисович (1759—1829) — генерал-прокурор в 1796-1798 гг.; сенатор (с 1801), малороссийский генерал-губернатор (1802—1807), министр внутренних дел (1807—1810), в 1811 — 1816 гг. председатель Департамента гражданских и духовных дел Государственного совета.

[vii] Лопухин Петр Васильевич (1753-1827) - светлейший князь (1799); в 1798-1799 гг. генерал-прокурор, в 1803—1810 гг. — министр юстиции, председатель Государственного совета и Комитета министров (1816—1823). История о партии в бостон сообщается также в «Рассказах...» И.А. Бессонова и статье П.А. Вяземского «По поводу записок графа Зенфта» (см. ниже); ср. едкую зарисовку П.В. Долгорукова: «Лица самые заслуженные, самые почтенные трепетали косого взгляда Аракчеева, а те, коих природа оскорбила низкой душой, прибегали ко всем возможным подлостям, чтобы доползти до снискания его благоволения. Председатель Государственного совета и Комитета министров, 70-летний старец Лопухин, председатель Департамента экономии в Государственном совете, 65-летний старец князь Алексей Куракин, министр внутренних дел граф Кочубей езжали по вечерам пить чай к любовнице Аракчеева, необразованной и злой Наське. Когда Аракчеев удостаивал Кочубея принять от него приглашение на обед, то Кочубей, столь гордый и надменный с другими, надевал мундир и ленту, чтобы встретить Аракчеева» (Долгоруков П.В. Петербургские очерки. М., 1992. С. 389; примеч. автора: «Князь Илья Андреевич Долгоруков, несколько времени бывший адъютантом Аракчеева, рассказывал мне, что он сам видел Лопухина, Куракина и Кочубея, распивающих чай у Наськи»).

[viii] Отсылка к стихотворению Г.Р. Державина «Вельможа» (1794): «Всяк думает, что я Чупятов // В мароккских лентах и звездах». Ржевский купец Василий Анисимович Чупятов (1729—1792) торговал пенькой в Петербурге; разорившись после пожара, во избежание долговой тюрьмы симулировал сумасшествие, утверждая, что влюбленная в него принцесса Марокко готова заплатить все его долги, но враги не допустили его к ее подаркам; ходил, обвешанный бутафорскими орденами, лентами и медалями (см. о нем также: Пыляев МИ. Замечательные чудаки и оригиналы. М., 1990. С. 102—106).

[ix] От генерал-фельдмаршальского чина и Андреевского ордена А. отказался соответственно в 1814 и 1809 гг.

[x] Во время Аустерлицкого сражения 2 декабря 1805 г. А. находился в свите Александра I.

[xi] Георгиевский крест давался преимущественно за военные заслуги.

[xii] Имеется в виду Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов (1745—1813), в 1812 г. получивший титул светлейшего князя Смоленского.

[xiii] Речь идет об одном из старейших воинских соединений русской регулярной пехоты — мушкетерском полке, сформированном в 1699 г. С 1710 г. он назывался Ростовским, в царствование Павла I, как и другие полки, по фамилиям шефов и командиров; с 1801 г. — вновь Ростовским мушкетерским, а 3 августа 1808 г. высочайшим указом ему было повелено именоваться «мушкетерским графа Аракчеева». В 1811 г. стал гренадерским; в мае 1834 г., после смерти А., ему возвращено название Ростовского.

[xiv] Свою яхту «Роченсальм» (в некоторых мемуарных источниках ее ошибочно называют фрегатом) император подарил А. весной 1815 г.; она была доставлена в Грузине на следующий год, 24 апреля. О транспортировке судна подробнее см. в мемуарах Н.А. Качалова и примеч. к ним. Новый хозяин назвал судно «Волхов», но не сразу остановился на этом варианте (некоторое время яхта именовалась «Голубкой»), о чем свидетельствуют пропуск в тексте «Автобиографических заметок...» А. (см. ниже) и разноречивые сведения в «Общем морском списке». Ср.: «Матросы назначались на графскую яхту от морского министерства, а продовольствие шло им от адмиралтейства» (Отто. № 6. С. 171). Во второй половине декабря 1825 г. А. испрашивал высочайшего позволения и впредь пользоваться подарком покойного императора, на что последовал собственноручный ответ Николая I: «Само собою разумеется, что остается навсегда в распоряжении вашем и на том же основании» (прошение см.: РО РНБ. Ф. 29. № 11. Л. 4-4 об.)

[xv] В 1815 г. в Петропавловском приделе Грузинской церкви был установлен памятник Павлу I работы И.П. Мартоса, исполненный как надгробие. Он состоял из барельефа с изображением императора и жертвенника, перед которым склонился воин. Точный текст надписи: «Сердце чисто и дух прав пред Тобою» (парафраза ст. 12 из 51-го псалма).

[xvi] «Внизу плоский продолговатый камень, и на нем надпись: да пребудет и прах мой у подножия изображения Твоего» (Языков. Стб. 1475). На камне еще при жизни А. были выбиты слова: «На сем месте погребен русский Новгородский дворянин, граф Алексей Андреевич Аракчеев, родился 1769 года сентября 23 дня, умер ...»

[xvii] Яркий пример — дружеская переписка А.А. Закревского, П.Д. Киселева, П.М. Волконского и И.В. Сабанеева, в которой А. характеризуется исключительно негативно: «проклятый змей», «пресмыкающийся змей» (вообще «Змей» — наиболее распространенное заглазное прозвище А. как в этом кружке боевых генералов, принадлежавших «к весьма незначительному числу людей, которые не поклонялись перед всемогущим временщиком Аракчеевым» (Дельвиг. Т. 2. С. 13), так и вообще среди недовольных), «выродок ехидны», «рожа», «гнусный человек», «гнилой столб», «раб и льстец», «изверг», «единственный государственный злодей» (Сб. ИРИО. СПб., 1890. Т. 73. С. 97, 184, 182; Заблоцкий-Десятовскип А.П. Граф П.Д. Киселев и его время. СПб., 1882. Т. 1. С. 84; Сб. ИРИО. СПб., 1891. Т. 78. С. 214). Ср. также выдержку из письма Закревского к Волконскому (15 декабря 1819): «У нас теперь существуют две чумы: одна ваша, которая при мерах осторожности исчезнет, а другая, Аракчеев, не прежде изгладится с земли нашей, как по его смерти, которой ожидать нам долго; признаться надо, что вреднейший человек в России» (Там же. С. 204).

[xviii] Речь идет об убийстве Н. Минкиной в Грузине 10 сентября 1825 г.

[xix] Узнав о смерти Александра I, А. 30 ноября 1825 г. извещал нового императора (Константина Павловича): «Получа облегчение от болезни, я вступил в командование отдельным корпусом военных поселений» (цит. по: Шильдер. Николай. Т. 1.С. 225); вслед за этим был отдан упомянутый приказ по военным поселениям.

[xx] Отсылка к басне И.А. Крылова «Лев состаревшийся» (1825).

 Оцифровка и вычитка - Константин Дегтярев, 2003



Рейтинг@Mail.ru