Публикуется по изданию: Аракчеев: Свидетельства современников М.: 2000
© Новое литературное обозрение, издатель, 2000
© Е.Э. Лямина, вступительная статья, 2000
© Е.Е. Давыдова, Е.Э. Лямина, комментарии 2000

  Оглавление

Н.И. Шениг[i]

ВОСПОМИНАНИЯ

Павел Иванович Сумароков <...> был несколько лет губернатором в Витебске и Новгороде, где память его как правосуднейшего и честнейшего человека живет до сих пор[ii]. Одаренный пылким умом и характером, он во всю жизнь свою старался бороться с сильнейшими и часто упадал в неравной борьбе. Сначала он делал всевозможные притеснения имению Сперанского, находившемуся близ Новгорода; но когда этот попал в опалу и приехал в свою деревню Великополье[iii], Сумароков первый явился к его услугам и старался доставить ему все приятности и угождения. Могущество и власть графа Аракчеева подстрекнули его вступить с ним в бой, который сделал его известным самому Государю. Началось с того, что вскоре по прибытии в Новгород получил он письмо от графа, в котором тот самым вежливым образом просил его, по случаю ревизования уездов и проездом в Тихвин, посетить его уединенное Грузино и доставить ему случай познакомиться лично с почтенным начальником губернии. Сумароков отвечал сухо, что Грузино не будет лежать на его тракте и что он сожалеет, что ему невозможно будет исполнить желание графа.

Наступил 1812 год, с своими рекрутскими наборами, ополчением, сбором скота, лошадей, сухарей и пр. для действующей армии. Сумароков, снисходительный ко всем другим помещикам, был необыкновенно строг и взыскателен к исполнению повинностей графского имения. Бурмистр села Грузина[iv], украшенный медалию, донес графу о строгостях губернатора и о забраковании людей и материалов, а тот обратился к губернатору с собственноручным письмом, прося о снисхождении, и между прочим написал: «Я полагаю, что неприятности по делам моего имения происходят оттого, что мы имеем с вами сношение чрез посредников, и потому, во избежание сего, я прошу ваше превосходительство во всех делах касательно до села моего Грузина относиться прямо ко мне, а я уже с своей стороны буду брать мои меры. Почему я и предписал моему бурмистру ожидать моих приказаний и не обращать внимание на требование земской полиции. Надеюсь, что в[аше] п[ревосходительств]о не откажете мне в сем одолжении». Сумароков отвечал резко: «В губернии моей до 500 помещиков, и ежели я исполню желание вашего сиятельства и войду с вами в особую переписку по делам вашего имения, то я не вправе буду отказать в оном последнему из дворян и не буду иметь времени на управление губернией. А потому прошу в[аше] с[иятельство] переменить распоряжение ваше и предписать бурмистру вашему исполнять строго все предписания земской полиции, ибо в противном случае я буду вынужден потребовать его в город и публично наказать плетьми»[v]. Получив письмо и отправя ответ, Сумароков сообщил и то и другое бывшим у него дворянам и в том числе губернскому предводителю С...[vi], который не замедлил обо всем уведомить графа с прикрасою. Вследствие этого граф опять написал собственноручно: «В письме, в[аше] п[ревосходительство], вы употребили не то выражение, которое сказано было вами при собрании дворян, а именно: ежели мне начать переписываться с графом, то придется вступить в переписку и с последним капралом. А потому, обращая к вам оное, прошу исправить сделанную вами ошибку». Сумароков возвратил присланное свое письмо и написал: «Бесчестно и подло переносить из дома в дом вести, а еще бесчестнее и подлее передавать их с прибавлениями. Я не отпираюсь от слов моих, и смысл их остается все тот же, кроме слова «капрал», вместо которого я употребил «последний дворянин», а потому написанное мною к вам письмо возвращено без поправки. После сих объяснений я уверен, что приобрел в особе вашей злейшего врага. Ваше сиятельство — вельможа, много значите при дворе, можете сделать мне вред, и, зная ваш характер, я уверен, что не упустите первого случая, чтобы оказать мне оный; но знайте, что я более дорожу моею честью, нежели моим местом и держусь русской пословицы: хоть гол, да прав» Отъезд графа за границу прекратил эту неприятную переписку, и Сумароков правил губернией к общему всех сословий удовольствию, но неожиданно сам согрел себе за пазухой змею. Он был давно знаком с новгородским же помещиком, отставным флотским офицером Николаем Назарьевичем Муравьевым (впоследствии государственный секретарь), и, по желанию и просьбе его, представил его в вице-губернаторы. Муравьев, рассчитав, что выгоднее угождать графу, передался на его сторону и начал вооружать его против Сумарокова. Возвратись из похода в 1815 году, Аракчеев вспомнил о своем враге и по указаниям Муравьева сделал на него донос, вследствие которого были отправлены для ревизии два сенатора (кажется, Милованов и Модерах)[vii], которые, прожив несколько недель в Новгороде, донесли, что они не могут открыть ничего по той причине, что губернатор не допускает их для надлежащего исследования. Сумароков по этому случаю был вызван в Петербург, где и жил до тех пор, пока возвратившиеся сенаторы объявили, что они не могли найти ничего противузаконного, и Павел Иванович возвратился в Новгород. Аракчеев, взбешенный на сенаторов, решился действовать сам: взял у генерал-губернатора[viii] следственного петербургского пристава ст[атского] сов[етника] Шипулинского и еще другого надежного полицейского чиновника и отправил их в Новгород с купеческими паспортами, переодетых купцами, с фальшивыми бородами. Те, прибыв на место, начали ходить по рынкам, по харчевням и расспрашивать стороною о мнимых злоупотреблениях губернатора. Новгородский полицмейстер Болдырев[ix], человек бойкий и преданный Сумарокову, вскоре попал на их след и, подозревая в них шпионов, донес начальнику, который без дальних отговорок велел представить их к нему на другой день закованных. Бондырев выпустил на Шипулинского содержащихся в тюрьме негодяев, приказав в трактире затеять с ними спор и драку. Те тотчас же исполнили приказание, и полицмейстер схватил всех и, рассадив порознь, начал допрашивать. Аракчеевские агенты сбились в словах, переодеванье их обнаружено, и на другой день оба в кандалах приведены к Сумарокову. Шипулинский выпросил позволение переговорить наедине и признался, кто он и зачем прислан; но Павел Иванович, как будто не хотя верить, чтобы вельможа решился употребить такие меры против ничтожного губернатора, велел обоих молодцов заковать и отправить по пересылке в С.-Петербург. Можно себе вообразить бешенство графа! Он дал пройти немного времени, но потом начал просить Государя о смене Сумарокова, уверяя, что он пьет. Сколько П. А. Кики и (приятель Сумарокова, тогда статс-секретарь) ни старался разуверить Императора, но слова Аракчеева подействовали, и Сумарокова разбудил ночью фельдъегерь с указом сдать губернию вице-губернатору Муравьеву и быть самому причислену к Герольдии. Павел Иванович вскочил с постели, послал за Муравьевым, членами Приказа и советниками, в течение трех часов сдал суммы и все дела, к утру, получив квитанцию, бросился в коляску и, в тот же вечер прискакав в Петербург, представил министру расписку о сдаче губернии. Таковая исправность доведена была до сведения Государя, но не переменила судьбы Сумарокова. С лишением места он потерял и жалованье, а собственного имения у него было около 60 т[ысяч] ассигнациями] капитала, из доходов которого надобно было еще уделять дочери и сыну, тогда капитану артиллерии (теперь генерал-адъютант и начальник гвардейской артиллерии)[x]. Поэтому он жил в двух комнатах и почти ежедневно ходил пешком обедать к Кикину, а для поддержания себя написал книжку «Изображение Екатерины Второй»[xi], которую раскупали для доставления сочинителю куска хлеба. Находясь в таком бедственном положении, он решился прибегнуть к Аракчееву и написал к нему письмо.

«Вы удивитесь, вероятно, получив письмо от человека, вам неприятного; но это самое должно возбудить в вас чувство самолюбия, видя, что я, доведенный вами до последней крайности, вас же избираю орудием к оказанию мне справедливой защиты, предполагая в вас благородство превыше мести.

Я 35 лет в службе, был губернатором в двух губерниях, везде был отличаем и начальством и великою княгиней Екатериной Павловной. Никогда не просил, никогда ничего не получал и до сих пор не имею даже в петлице украшения. Ныне, по проискам и клевете, лишен места и с тем вместе дневного пропитания и, подобно страдальцу при Овчей купели, взываю: «человека не имам!»[xii]

В вас-то надеюсь я обрести такового человека, почему и прибегаю об оказании мне справедливого возмездия за мою усердную и беспорочную службу»[xiii].

Граф получил письмо, прочел и, положив в бюро, сказал: «Кланяйся Павлу Ивановичу!» Тем все и кончилось. Сумароков прожил года два в Петербурге и страдал от недостатка и бездействия. Кикин, соболезнуя о его положении и согласясь с общими знакомыми, под предлогом выручки за книгу доставил ему несколько тысяч и уговорил ехать в чужие края. Сумароков поехал и, возвратясь года через полтора, издал свои путевые записки[xiv] и тем опять поддерживал свое бедное существование. В 1822 году, сидя у Кикина за обедом, вдруг он получает чрез фельдъегеря пакет со вложением указа о назначении его сенатором; под указом было подписано рукою графа: «С подлинным верно, граф Аракчеев». Сумароков на другой же день поехал к нему, но тот не принял. В 1825 году министр юстиции князь Лобанов, представляя к наградам сенаторов, спросил у Сумарокова, чего бы хотел он. Тот пожелал аренды, ибо тогда сенаторы получали, кажется, не более 4 т[ысяч] ассигнациями] и он от Гагаринской пристани хаживал в Сенат пешком[xv], не имея экипажа. Государь отказал, отозвавшись, что поставил себе за правило не давать сенаторам аренд. Павел Иванович упросил князя Лобанова сказать от его имени об этом графу и представить ему его положение. Чрез два дня приехал опять фельдъегерь с указом о пожаловании аренды, и под указом та же подпись: «С подлинным верно, граф Аракчеев». Сумароков опять поехал и не был принят. Когда граф в конце 1826 года возвратился из-за границы и жил в опале в Грузине, не смея приехать в Петербург, то Клейнмихель и другие им облагодетельствованные забыли о его существовании; один Сумароков не пропускал ни дня именин, ни рождения графа, чтоб не съездить в Грузине с личным поздравлением <...>

Ф.П. Львов[xvi] был секретарем Сперанского и оставался числящимся по Герольдии до 1823 года. Кочубей и Мордвинов[xvii] представляли о принятии его вновь в службу; но Государь, будучи дурно предубежден, всегда отказывал, и Львов увидел, что для этого нужно действовать через Аракчеева, которого никогда не знал лично. Случай к этому скоро представился. Федор Петрович проводил часть лета на Званке, у тетки своей Дарьи Алексеевны Державиной[xviii], в соседстве военных поселений. Аракчеев, наслышанный об уме старика Львова, захотел с ним познакомиться, и тот, приняв простодушный вид и простой тон, так умел очаровать графа, что через две недели был назначен помощником статс-секретаря в Государственном совете с назначением состоять при Аракчееве <...> Он умел подделаться под необразованный тон графский и не иначе называл его, как «Батюшка, ваше сиятельство! Вы единственный наш государственный человек. Берегите себя и подумайте, что будет с бедной Россией, если вы себя расстроите». Так говаривал он ему, и тот со слезами на глазах обнимал Львова и говорил дружески: «Вот человек, который один меня понимает». Между тем Федор Петрович, возвратясь домой, в кругу семьи <...> смеялся над глупою необразованностию Аракчеева <...>.

Находясь в 1824 году в военных поселениях, я слышал, что какая-то странствующая монахиня заходила в Грузино и, быв принята графом, сказала ему: «Береги Настасью; пока она жива, и ты счастлив, а с ее смертию и оно кончится». Это приписывали в то время пронырству Настасьи Федоровны, которая хотела этим подействовать на суеверный ум своего сиятельного любовника. Но последствие оправдало справедливость этого пророчества. Настасья Федоровна была крепостная девка графа и жила с ним более 20 лет, пользуясь большим уважением всех окружающих. Она, говорят, притворясь беременною, подкинула Шумского, которого граф долго считал своим сыном; но кто-то из дворовых людей, озлобленных на фаворитку, открыл графу всю правду, и она призналась. Между тем граф привязался к мальчику и продолжал его воспитывать как сына, выпросил ему дворянство и фамилию Шумского, определил в Пажеский корпус, где он был произведен в камер-пажи, выпущен офицером в гвардейскую артиллерию и назначен флигель-адъютантом к большой обиде своих товарищей. И действительно, он поведением своим срамил это высокое звание, являясь часто пьяным и раз даже свалился на разводе с лошади. Это жестоко огорчило графа[xix], который любил его без ума; наконец в 1826 году, в бытность графа в чужих краях, Шумский в пьяном виде, озлобленный против своего благодетеля, которого он, впрочем, ненавидел, явился к нему с пистолетом, грозя застрелить. Он отправил его на службу, но и тут пьяный, нашумев в театре, был сначала выключен из флигель-адъютантов и тем же чином отправлен в Грузию, а после и совсем выгнан из службы и еще при жизни графа определен писцом в Новгородский уездный суд, а потом поступил служкою в Юрьев монастырь. Куда потом девался, неизвестно.

Настасья Федоровна, пользуясь доверенностию графа, оказывала во многих делах протекцию и не отказывалась от подарков и денег. По смерти ее граф нашел, говорят, письма многих знакомых людей и возвратил их им вместе с найденными кружевами, серьгами и проч[xx]. Сам Государь Александр Павлович удостоивал ее своим вниманием и, для ласки графу, заходил в ее комнаты и пивал чай. Разумеется, что в доме она была полной госпожой, сидела хозяйкой за обедом, к ней подходили к ручке, и она взыскивала и наказывала людей, не уступая в жестокости графу. В октябре 1825 года, во время отсутствия графа из Грузина по округам военного поселения, повар и сестра его, шестнадцатилетняя девка, бывшая в прислуге, забрались ночью в спальню Настасьи Федоровны и отрезали ей голову. Послали к графу известие о ее болезни, чтоб не испугать его, и тот на другой же день прискакал домой с фон Фрикеном (своим другом и командиром его полка)[xxi]. Не доезжая Грузина, встретил он на мосту строительного отряда капитана Кафку, домашнего человека в доме, который не знал о принятой предосторожности. Граф, остановясь, спросил: «Что Настасья Федоровна?» — «Нет никакой помощи, ваше сиятельство; голова осталась на одной только кожице». Услышав это, граф понял, в чем дело, и заревел диким голосом. Люди, и правые, и виноватые, были схвачены и преданы суду. Новгородский губернатор Жеребцов действовал по воле графа, и по восшествии на престол Николая Павловича дело было переследовано и многие возвращались из Сибири. Граф похоронил ее в Грузинской церкви возле своей могилы и сделал надпись: «Здесь похоронено тело мученицы Анастасии, убиенной дворовыми людьми села Грузина за беспредельную и христианскую любовь ее к графу». Я сам читал и списал ее, будучи в 1826 [году] в Грузине, и нашел на могиле красное яйцо и засохший букет цветов, положенные графом. Аракчеев так огорчился этой потерей, что отказался от дел, надел серый кафтан и переехал в Юрьев монастырь к отцу архимандриту Фотию, который в церкви на медной решетке вырезал: «На сем месте болярин Ал. Анд. Аракчеев, в дни скорби своей, воссылал теплые свои молитвы к Богу». Император Александр Павлович, получив о сем происшествии известие, вызывал графа в Таганрог[xxii] и в милостивых и дружеских выражениях уведомлял, что сам занимается приисканием для него квартиры, уведомляя, что «никто более его не принимает живейшего участия в его сердечной потере». Это письмо граф, по кончине Государя, переписал во многих экземплярах и раздавал своим знакомым и, будучи в Берлине в 1826 году, напечатал на трех языках все собрание писем, писанных к нему покойным императором[xxiii], но король прусский[xxiv] захватил это издание и прислал во время коронации[xxv] в Москву к Государю.

Смерть девки отняла у Аракчеева способность заниматься государственными делами[xxvi], а кончина Александра Павловича ему оную возвратила. При получении о ней известия он оставил монастырь и возвратился в Петербург, приняв оставленную должность, но сейчас заметил, что в новом Государе он не найдет того неограниченного доверия, которым пользовался при покойном. По случаю проезда тела Императора Александра через Новгород он выпросил позволение устроить ему церемониал встречи, и надобно было удивляться порядку, но и бесчувственности распорядителя[xxvii]. Видя к себе немилость Царя, он вдруг написал к нему письмо, в котором уведомлял, что давно уже пожалован покойным Государем кавалером св. Андрея, но что он до сих пор не носил этого ордена, а теперь просит дозволения возложить его на себя. Государь отвечал, что, истребовав список кавалеров ордена св. Андрея, он не нашел его в числе оных и потому не может ему позволить носить орденских знаков. Вскоре потом Аракчеев отправился за границу и был уволен бессрочно, продолжая считаться главноначальствующим над военными поселениями, которые в его отсутствие управлялись начальником Главного штаба Е. И. Величества[xxviii]. В октябре узнал Государь, что Аракчеев возвращается, и поручил Дибичу послать к нему письмо в Клев с уведомлением, что Император, полагая, что кратковременное пользование водами не могло совершенно излечить его, предоставляет ему возвратиться в чужие край до совершенного выздоровления; а ежели же граф полагает окончить курс своего лечения в России, то советует ему воспользоваться деревенским воздухом и, не приезжая в столицу, остаться в Грузине. Я сам сочинял и переписывал это письмо. Аракчеев, возвратясь в Грузине в ноябре, написал Императору, что, имея у себя многие государственные бумаги, которые требуют личного доклада, просит Его Величество позволить ему их представить. В ответ был послан к нему граф А.И. Чернышев[xxix] с письмом Государя, в котором он изъявлял свое удивление, что граф, имев неоднократно доклады, до сих пор мешкал представлением важных государственных бумаг, и потому Его Величество поручает Чернышеву пересмотреть их и ему представить. Приехав в Грузино, Чернышев просил отпереть ему кабинет и привез оттуда не только бумаги, но и всю оригинальную переписку покойного Государя, и с тех пор граф более в Петербург не являлся и умер в Грузине. Имение поступило в казну, согласно с его завещанием[xxx], а движимость продана в Петербурге с аукциона. Им распоряжался коллежский советник Кованько на Литейной, в казенном деревянном доме, крытом бумагой[xxxi], в котором обыкновенно жил Аракчеев. Для завлечения охотников купить Кованько рассказывал достоинства всякой вещи. Например, о простой, шитой шелками подушке провозглашал, что она шита императрицею Жозефиною[xxxii]; две старинные рюмки будто те самые, из которых Государь и Наполеон пили за здоровье друг друга при свиданье в Тильзите[xxxiii]. Но кажется, что эти россказни мало нашли легковерных, и все вещи продавались дешево. И действительно, мало было вещей, заслуживающих особого внимания: это был сброд всякой всячины, обнаруживающий безвкусие мещанина во дворянстве. Точно то же можно сказать и про Грузино. С первого взгляда видны затеи богатого временщика, но не знатного барина. Везде какое-то чванство: в церкви на стенах бронзовыми буквами рескрипты на чины и ордена; везде портреты его в pendant[xxxiv] к портрету Меншикова, которому когда-то принадлежало Грузино. Гробница его, высеченная Мартосом[xxxv] прелестно, заживо была сделана, и надпись с пробелом дня кончины. Памятник убиенным офицерам его полка также отлично хорош. В саду гротам, мостикам, беседкам нет числа, напоминающим известный сад Танина[xxxvi] в Петербурге <...>

В кабинете его на бюро разложены были перо, карандаш, каждый с надписью: «Этим пером писал император Александр Павлович во время последнего своего пребывания в Грузине[xxxvii]; этим карандашом...» и пр. В гостиной, диванной были припечатаны переплетенные книги, одна с собственноручными письмами великой княгини Марии Павловны[xxxviii], другая с письмами Анны Павловны[xxxix] и других членов императорского дома. В гостинице для приезжих можно было иметь и стол, и вина из графского дома, но с оговоркой: на каждую персону не более одной рюмки водки и полубутылки вина. На реке богатая гранитная гавань и перед ней фрегат, на котором всегда были готовы казенные матросы. Во время старорусского бунта граф убежал в Новгород и требовал себе охранительного караула[xl], а в Грузине велел приготовить роскошный стол, выставить всю фарфоровую и серебряную посуду, лучшие вина и проч. Бунтовщики-солдаты пришли, обыскали весь дом и, не найдя графа, отобедали чинно и удалились, не тронув ничего.

Могущество и влияние графа на дела государственные кажутся теперь невероятными. Все дела Государственного совета рассматривались им и с его отметкою карандашом отсылались на утверждение. Все указы исполнялись тогда только, когда рукою графа были выставлены год и число. В приказах по военному поселению можно найти между прочим: «Такого-то уланского полка поручик N.N. и корнет N.N. высочайшим приказом произведены в следующие чины; но как поведение сих офицеров того не заслуживает, то я и предписываю считать их по-прежнему: N.M. в поручичьем и N.N. в корнетском чине». Все дрожало перед ним, не только в поселениях, но и во всей России. Зато и падение его было причиной всеобщей радости <...>



[i] Шениг Николай Игнатьевич (1795 или 1796 — 1860) получил образование в Школе колонновожатых, с 1825 г. преподавал там русский язык и управлял 1-м отделением канцелярии генерал-квартирмейстера Главного штаба; участник Русско-турецкой войны 1828—1829 гг., с 1829 г. полковник в отставке. Избирался орловским губернским предводителем дворянства; в 1842—1844 гг. служил помощником попечителя Дерптского университета и учебного округа. Фрагменты его мемуаров печатаются по: РА. 1880. Кн. 3. С. 306-311, 314— 315, 321-325.

[ii] Сумароков Павел Иванович (1760—1846) — в 1807—1812 гг. витебский, в 1812—1815 гг. — новгородский гражданский губернатор, сенатор (с 1821); писатель.

[iii] 17 марта 1812 г. Сперанский был выслан из столицы в Нижний Новгород, а 15 сентября ему было приказано переехать в Пермь; в своем имении Ве-ликополье (в Холынской волости Новгородского уезда) он оказался в октябре 1814 г. Поместье Сперанского, оказавшееся на территории военных поселений, в 1819 г. было куплено в казну (письма к А. о продаже см.: Дубровин. С. 200— 201, 206-207)

[iv] Бурмистром (старостой) Грузина около 20 лет был крестьянин Иван Дмитриев. Не исполнив однажды поручения Н. Минкиной, навлек на себя ее гнев: в 1822 г. по доносу был уличен в самовольной порубке леса, а также в «составлении фальшивых билетов» и сослан в Сибирь.

[v] Переписка А. с Сумароковым опубликована: Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1862. Кн. 2. С. 91-133; PC. 1900. № 11. С. 399-408. Тон писем губернатора действительно резок до заносчивости: «Я готов ваше сиятельство почитать, но обидных или повелительных писем кроме начальства ни от кого не приму, почему и прошу ваше сиятельство впредь писать ко мне несколько поучтивее и так, как следует к человеку служащему и благородно и для чести» (письмо от 11 сентября 1812); ср. самооценку Сумарокова: «Я в деяниях моих неизгибен, откровенен, смею говорить правду и не в состоянии отречься от речей моих» (Там же. С. 405; письмо от 17 сентября 1812).

[vi] Имеется в виду Николай Сергеевич Свечин, новгородский губернский предводитель дворянства, сосед и приятель А., который писал ему 14 сентября 1812 г.: «Теперь, любезный друг, объясню вам случившиеся со мною происшествия по Новгороду. Не знаю, не ведаю, за что ваш и мой губернатор меня ненавидит, ругает, сказывают, что при всех, и кует и вешает меня. Я бы остался все от него терпеть, если бы он, не любя меня, со мною бы и дело захотел иметь одним, но как гг. губернаторы обыкновенно везде, прогневаясь на дворянина, стараются оный гнев проявить на бедных крестьянах того господина, то вот что беспокоит меня чрезмерно. И я прибегаю с моею просьбою: сделай труд, во-первых, отбери от него, что за причина, что он невзлюбил мою физиономию. Кажется, я поместье свое в губернии нажил не фаворитством, не откупами и не интригами, а службою, и после того ничего от Государя не брал и не возьму никогда, дабы более было и оставалось в казне у Государя, к награждению гг. губернаторов; а во-вторых, убеди его справедливыми речами, на христианской проповеди основанными, дабы он, не любя меня, не делал ничего из-за меня бедным крестьянам моим, ибо это будет обоим нам грешно, что они за меня будут терпеть горе» (Там же. С. 405).

[vii] В 1814 г. ревизовать Новгородскую губернию и все присутственные места ее было поручено тайному советнику, сенатору Михаилу Павловичу Миклашевскому (1756-1847), бывшему в 1797—1800 гг. малороссийским, в 1801-1803 гг. — новороссийским, а в 1803—1804 гг. — екатеринославским гражданским губернатором. 26 августа 1814 г. он рапортовал, что все беспорядки и упущения «получили главный свой источник от образа управления г. губернатора» (т.е. П.И. Сумарокова), и просил министра юстиции И.И. Дмитриева: «В вящее доказательство г. губернатору, что я в делах, мне порученных, личного против него ничего не имел, а исполнял в строгом смысле обязанности свои, исходатайствовать, дабы ревизия Новгородской губернии была окончена кем-нибудь другим и чтоб поверено было все то, о чем мною было представлено» (Русская беседа. 1856. Кн. 1. С. 37—38). Возможно, эти полномочия были возложены на сенатора и тайного советника Карла Фридриха (Карла Федоровича) фон Модераха (1747—1819; в 1797—1804 гг. был пермским губернатором, в 1804—1811 гг. — пермским и вятским генерал-губернатором); сенатор Милованов — лицо вымышленное. Шениг, вероятнее всего, преувеличивает роль А. в назначении этой ревизии: еще в ноябре 1812 г. новгородский губернский прокурор Белявский доносил министру юстиции о том, что «все городовое общество располагается принести всеподданнейшую жалобу его императорскому величеству» на Сумарокова, который за неполный год исполнения своей должности успел восстановить против себя многих; «да и невозможно исчислить всех странных деяний господина губернатора: он обыкновенно и большею частою сам пишет бумаги без всякого соображения, потому что никогда не читает внимательно и не входит ни в какое дело, и без основания, потому что не знает и не согласуется с законным порядком. Не принимает ни от кого письменных и не выслушивает словесных просьб, и если кто взойдет с оными, то обидит ругательством и выгонит. <...> Весьма нередко дерется своими руками с мужиками и чаще при рекрутском наборе в самом присутствии» (цит. по: Сивков К. В. Провинциальная администрация в 1812 г. // Голос минувшего. 1914. № 5. С. 228; рапорт прокурора был вызван поданной ему жалобой новгородских мещан, отказавшихся, вопреки требованию Сумарокова, в ходе рекрутского набора выставлять дополнительных ратников). В следующих рапортах Белявский (весной 1813 г. отставленный от должности) утверждал, что губернатор злоупотребляет алкоголем, покрывает лихоимство полицеймейстера Бондырева и сам берет взятки (Там же. С. 230—232).

[viii] Петербургским генерал-губернатором в 1815 г. был А.Д. Балашов.

[ix] Бондырев Василий Максимович — штаб-ротмистр, в 1815 г. новгородский полицеймейстер.

[x] Дети Сумарокова: Мария (р. 1785); Сергей (1793-1875) - граф (с 1856); с 1809 г. юнкер гвардейского артиллерийского батальона, поручик (1813), полковник (1818); впоследствии начальник гвардейской артиллерии (с 1830), генерал-адъютант (1834), генерал от артиллерии (1851), с 1856 г. член Государственного совета.

[xi] Сумароков выпустил две брошюры: «Обозрение царствования Екатерины Великой» и «Черты Екатерины Великой» (обе— СПб., 1819).

[xii] Отсылка к евангельскому рассказу об исцелении паралитика в купальне у Овечьих ворот Иерусалима (Ин., V, 4—7).

[xiii] Просьбы Сумарокова сводились к следующему: «Ни места уже, ниже минувших меня почестей ожидаю. Весь предмет мой заключается только в том, чтоб Государь Император, по лишении меня своей доверенности, благоволил, воззря на недостаточное мое состояние, вознаградить мою честность пожалованием того содержания, каковое я в Новгороде получал», — писал он к A. (PC. 1900. № 11. С. 407; письмо от 25 января 1816 г.).

[xiv] Имеется в виду его книга «Прогулка за границу» (СПб., 1821).

[xv] Гагаринская перевозная пристань располагалась у Дворцовой набережной, приблизительно в месте впадения Зимней канавки в Неву; до Сената отсюда чуть больше километра.

[xvi] Львов Федор Петрович (1766—1836) — писатель, композитор; директор Архангельской портовой таможни (1794—1797), в 1803—1810 гг. директор департамента Министерства коммерции, действительный статский советник (1810); с 1810 г. служил в Комиссии составления законов, откуда в 1816 г., при составлении нового штата, был уволен. Долгое время не мог определиться в службу; его ходатайства и хлопоты влиятельных знакомых оставались тщетными: «<...> просьба сия оставлена мною без внимания потому, что в местах должны быть употреблены чиновники по удостоению того начальства, под которым они состоят. Председатель же Комиссии Законов не назначил Львова в числе выбранных для оставления в Комиссии; а продолжать же производство жалованья ему в то время, когда ничем он не занимается, было бы противно справедливости» (рескрипт Александра I Г.Р. Державину от 25 мая 1816 г. — Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я.К. Грота: В 9 т. СПб., 1871. Т. 6. С. 852). В 1824 г. (видимо, благодаря покровительству А.) получил должность помощника статс-секретаря Государственного совета (см. об этом также в «Записках» А.Ф. Львова); в 1827—1833 гг. статс-секретарь Государственного совета и одновременно директор Придворной певческой капеллы (с 1826). Свидетельство Шенига о расположении, которое А. питал к Львову, подтверждается письмом А. к А.Н. Оленину от 16 июня 1824 г. с приглашением посетить Грузине в начале июля: «Мне приятно будет также, если и Федор Петрович Львов приедет с вами вместе, как он того желал» (PC. 1875. № 10. С. 290).

[xvii] Мордвинов Николай Семенович (1754—1845) — граф (1834); адмирал (1797), в 1802 г. морской министр, в 1810, 1816—1818, 1822 гг. председатель Департамента государственной экономии, с 1818 г. председатель Департамента гражданских и духовных дел Государственного совета. А. недоброжелательствовал Мордвинову: «<...> я с ним знаком, как и со всеми ему подобными, и считаю его пустым человеком»,— писал он императору в 1821 г. (Александр. Т. 2. С. 686).

[xviii] Державина (урожд. Дьякова) Дарья Алексеевна (1767—1842) — вторая жена Г.Р. Державина; Ф.П. Львов был женат на ее родной племяннице, дочери М.А. Дьяковой и Н.А. Львова. Звонка — новгородское имение Державина, располагавшееся в 18 верстах от Грузина (ниже по течению Волхова). Письмо А к Д.А. Державиной от 12 сентября 1829 г. с благодарностью за приглашение посетить Званку см.: Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я.К. Грота. СПб., 1883. Т. 9. С. 327-328.

[xix] В минуту откровенности лаз сказал Аракчеев Ф.П. Львову, говоря о Шумском: «Да, братец, он добрый и неглупый малый, но крестьянская изба всегда пахнет дымом».

[xx] Так, 26 октября 1825 г. А. возвратил перстень, полученный Минкиной от полицеймейстера М.Ф. Чихачёва, дарителю; 30 октября тот объяснялся в ответном письме: «<...> цена оного совершенно ничтожная и не означала более, как бездельный памятник, который ей было приятно носить, помня меня. Она сама подарила мне собственных трудов прекрасный кошелек, и я не мог иначе принять оный, как знаком ее доброго расположения» (Дубровин. С. 463).

[xxi] Фрикен (Фринкен) Федор Карлович (1780—1849) начал службу унтер-офицером; в 1811 г. майор, командир Старорусской резервной бригады, в 1812г. формировал резервный батальон гренадерского графа А. полка; принимал участие в сражениях при Кульме и Лейпциге. Со второй половины 1810-х гг. на службе в Новгородских военных поселениях: в 1818 г. подполковник, командир поселенного батальона гренадерского графа А. полка, с 1819г. полковник, командир того же полка; генерал-майор и бригадный командир 1 -и гренадерской бригады (с 1828). По представлению А. неоднократно получал награды: так, в 1821 г. было «высочайше повелено производить ежегодно от казны до того времени, как пожалованная ему в истекшем [1820] году аренда поступит в его управление, равное число денег доходу, который она приносить должна» (Приказы-1821; 29 июля); спустя полгода он получил 3 тысячи руб. (Там же; 31 декабря). В 1833—1849 гг. начальник округа пахотных солдат (так после бунта 1831 г. стали называться военные поселения) Новгородской, Витебской и Могилевской губерний, генерал-лейтенант (1837). А. поддерживал дружеские отношения с фон Фрикеном и его женой Анной Григорьевной (4 письма к ним 1826—1828 гг. см.: Уманцева М.Ф. Автографы А.А. Аракчеева в коллекции П.Ф. Губара // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1995 г. М., 1996. С. 91—93).

[xxii] Речь идет о письме императора к А. из Таганрога от 22 сентября 1825 г. (текст см.: Александр. Т. 2. С. 659—660).

[xxiii] Как следует из переписки А. с И.Ф. Самбурским (с 1815 г. состоявшим при графе чиновником для особых поручений), в первой половине 1820-х гг. в типографии Штаба военных поселений по желанию А. было напечатано несколько бесцензурных изданий. В 1821 г. был готов тираж брошюры «Рескрипты и записки Государя Императора Павла I к графу Аракчееву» (включала 55 текстов 1794—1799 гг., сопровожденных указаниями адресата о времени и месте получения; републикацию см.: PC. 1873. № 4. С. 479—490 (это издание А. изредка дарил ближайшим знакомым: так, 20 февраля 1824 г. оно было послано А.Н. Оленину (PC. 1875. № 10. С. 289); перепечатка 1873 г. была осуществлена с экземпляра брошюры, принадлежавшего Б.М. Федорову, которому он мог каким-то образом достаться от А.С. Шишкова, получившего его от А.). В августе 1823 г. вышли рескрипты и письма Александра I в двух томах: первый содержал документы по 1821 г. включительно, расположенные «по материям» (тематически); второй — за 1822 и частично 1823 гг., в хронологическом порядке. 9 июля 1824 г. А. отдал в печать оставшиеся письма императора за 1823 г. (по изготовлении эти листы были приплетены ко второму тому). Все книги форматом в восьмую долю листа печатались одинаковым тиражом в 30 экземпляров, без указания на место и год выхода; при этом тщательно соблюдалась секретность: копии, с которых готовилось издание, уничтожались. Большая часть брошюр была заложена А. в колонны строившейся в 1820—1824 гг. (проект В.П. Стасова; работами руководил А.И. Минут) колокольни Андреевского собора в Грузине. 17 сентября 1824 г. Самбурский извещал А.: «<...> я тотчас занялся исполнением приказания вашего о ящиках для рескриптов <...> я заказал вчерашний день на стеклянном заводе восемь ящиков с крышками <...> Мне обещали поспешить по всей возможности; при всем том ящики готовы будут не ранее как чрез десять дней, т.е. к 26 числу. <...> Не знаю, угодно ли будет вашему сиятельству, но я приказал означить на крышках: 1824 года, — эпоха, которая по прошествии веков занимать будет потомство <...> Как скоро они будут готовы, я тотчас чрез нарочного фельдъегеря отправлю их в Грузино вместе с 8-ю экземплярами рескриптов 2-й части, заключающей в себе годы: 1822 и 1823. Они переплетены будут так же, как и первая часть, которой все экземпляры находятся у вашего сиятельства в Грузине» (цит. по: Порфиридов Н.Г. Легенда Грузинской колокольни. Новгород, 1923. С. 4—6). 21 сентября 1824г. А. торопил Самбурского с «присылкою футляров и книжек, ибо работы на колокольне за оными остановились» (цит. по: PC. 1873. № 4. С. 478). Это двухчастное собрание писем Александра I было вскоре после смерти императора (видимо, в начале 1826 г.) перепечатано А. в типографии Штаба военных поселений (а не за границей, как утверждает Шсниг) — на этот раз в одном томе и с добавлением новых документов, под названием: «Собственноручные рескрипты Государя Императора Отца и Благодетеля Александра I к его подданному графу Аракчееву, с 1796 года до кончины Его Величества, последовавшей в 1825 году» (тираж 20 экз.; включало 481 текст; воспроизведение см.: Александр. Т. 2. С. 545—660). Экземпляр книги А. подарил П.А. Клейнмихелю, который донес об этом императору. По этому поводу И.И. Дибич писал А. в Бежецк 31 января 1827 г.: «До сведения Государя Императора дошло, что здесь в С.-Петербурге появились печатные книги, в коих содержатся письма и записки, будто бы писанные покойным Государем Императором к вашему сиятельству. — Его Величество полагает, что таковые письма и записки напечатаны без ведома вашего сиятельства кем-либо недоброжелательствующим вам, будучи уверен в собственном вашем убеждении, сколь неприлично бы было напечатать то, что покойный Государь Император по особенной к вам доверенности мог писать к вам партикулярно и по секрету. А потому Его Величество желает знать: не известно ли вашему сиятельству, из какого источника могли быть почерпнуты сии напечатанные письма и записки и кем выданы в печать. Буде же сие вам неизвестно, то для предупреждения всяких толков в публике Его Величество полагал бы лучшим средством напечатать вашему сиятельству от себя объявление, что все таковые изданные в печать письма и записки выдуманы и не заслуживают вероятия. Прося покорнейше ваше сиятельство почтить меня на сие уведомлением вашим для доклада Государю Императору, имею честь быть и проч.» (PC. 1882. № 10. С. 191). 13 февраля А. отправил Дибичу текст требуемого объявления («<...> я, граф Аракчеев, никому ничего никогда не только не позволял печатать, но даже и не отдавал никому никаких сего рода бумаг» — цит. по: Шильдер. Николай. Т. 2. С. 50), а императору — два письма, в которых всячески отрицал свою причастность к изданию и сваливал всю вину на «злодеев». Когда в результате произведенного расследования выяснилось, что книга действительно вышла в свет с ведома А. из типографии его Штаба, в Грузино был отправлен А. И. Чернышев, который привез в Петербург «18 экземпляров и признание, что он [Аракчеев] был неправ, но что как его спрашивали, не известно ли ему о подобных книгах, ходивших по рукам, а не спрашивали, не велел ли он напечатать их для себя, то он не думал, что лжет <...> Он плакал, уверял, что печатал их с ведома Императора и что даже Император часто спрашивал его, насколько увеличилось издание» (письмо Николая I к великому князю Константину Павловичу от 15 марта 1827 г.; цит. по: Шильдер. Николай. Т. 2. С. 55). По распоряжению императора все экземпляры были уничтожены, кроме двух: один остался в библиотеке Зимнего дворца, другой был послан в Варшаву великому князю. Отправляясь в начале мая 1826 г. за границу, А. запасся французским (возможно, также и немецким) переводом двух последних писем Александра I от 22 сентября и 5 октября 1825 г. (французский перевод по просьбе А. был выполнен чиновником Министерства финансов Антоном Сальватори, который и уведомил об этом Николая I через Е.Ф. Канкрина; см. об этом: Там же. С. 54). С этих текстов А. за границей позволял делать копии; не исключено, что им было осуществлено и некое издание.

[xxiv] Фридрих-Вильгельм III (1770—1840) — прусский король с 1797 г. В письме к Николаю I от 13 марта 1827 г. А. сообщал: «Письма последние Государя покойного я показывал его величеству королю прусскому, и он изволил, кажется, снимать копии, ибо изволил их оставлять у себя, то есть в переводе, французские и немецкие» (цит. по: Шильдер. Николай. Т. 2. С. 58). Скорее всего, Фридрих-Вильгельм III счел нужным уведомить своего зятя о том, что А. распространяет эти тексты, и прислал сделанные копии. Эти факты, как и «выемка» печатного издания, осуществленная Чернышевым, получили огласку и дали в итоге контаминированные сведения, которые передает Шениг. Ср. свидетельство Н.И. Греча (см. ниже) и «анекдот», рассказанный А.И. Тургеневу А.Н. Голицыным: Аракчеев «напечатал за границей письма к себе Имп(е-ратора) Александра], но Император Николай их отобрал через Чернышева» (письмо А.И. Тургенева к брату от 22 августа / 4 сентября 1842 г. — ИРЛИ. Ф. 309. № 950. Л. 174 об.; сообщено В.А. Мильчиной).

[xxv] Коронация Николая I состоялась 22 августа 1826 г.

[xxvi] Подробности грузинской трагедии были предметом пристального внимания в обществе. Детальная хроника слухов содержится, например, в письмах А.Е. Измайлова к П.Л. Яковлеву от сентября—ноября 1825 г. («Что я слышал сегодня? — Будто гр. Аракчеев треснул в рожу преподобного Фотия за то, что тот отказался принять с Грузинского кладбища на свое прах великоблудницы Анастасии. Не верю! Говорят, будто он потерял доверенность Государя. Тоже не верю, хотя от всего сердца этого желаю. Еще говорят, будто он после смерти на днях нашел у нее много billets-doux. Этому верю. Утверждают также, что он при циркулярных отношениях возвращает теперь многим знаменитым особам вещи и деньги, которые они дарили его домоправительнице» — письмо от 25 ноября 1825 г. цит. по: Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1978. Т. 8. С. 180). Известный коллекционер древностей А.И. Сулакадзев в конце года посвятил этим событиям специальную заметку «Убийство любовницы гр. Аракчеева Настасьи Шумской (Минкиной)» (см.: PC. 1871. № 2. С. 242-243).

[xxvii] В другом месте воспоминаний Шениг приводит следующие подробности: «У [новгородской] заставы встретил тело граф Аракчеев верхом со всем своим штабом. Кортеж был растянут на большое пространство, и чтобы передовые тронулись, были даваемы знаки ракетою <...> Граф за несколько дней вперед сам делал репетиции монахам, чиновникам и солдатам, как подходить к гробу и прикладываться» (РА. 1880. N° 2. С. 291). А. выпустил памятное издание с рисунками и чертежами: «Церемониал к встрече и сопровождению в Новгороде тела в Бозе почивающего императора Александра 1-го» (СПб., 1826).

[xxviii] Имеется в виду И.И. Дибич.

[xxix] Чернышев Александр Иванович (1786—1857) — граф (1826); генерал-адъютант (1812), генерал от кавалерии (1826), с 1827 г. сенатор; в 1832—1852 гг. военный министр, в 1848—1856 гг. — председатель Государственного совета.

[xxx] На самом деле духовное завещание А., утвержденное Александром I 12 декабря 1818 г. (в день рождения государя и одновременно день пожалования А. грузинской вотчины Павлом I; существовал также более ранний вариант духовной, утвержденный императором 6 декабря 1812 г. и отмененный последующим распоряжением), предусматривало избрание наследника по желанию завещателя; в случае, если бы он не успел этого сделать, выбор предоставлялся императору (текст см.: Карпов П.П. Исторический очерк Новгородского графа Аракчеева кадетского корпуса. СПб., 1884. С. 259—260). А. менял свои намерения: среди предполагаемых наследников были Шумский, В.Ф. Ильин и его семейство (об этом см. в мемуарах Н.Г. Сигунова), Е.А. Малиновская; после смерти А. никаких распоряжений найдено не было. По смыслу завещания наследник должен был принять титул и фамилию А. и получить не только грузинскую вотчину целиком, но и «все движимое имущество в домах петербургском и грузинском». Поэтому Николай I указом от 6 мая 1834 г. передал все имущество покойного и присвоил его имя и герб только что открытому (15 марта) Новгородскому кадетскому корпусу, в пользу которого А. в сентябре 1833 г. пожертвовал 300 тыс. рублей с тем, чтобы на проценты с этой суммы (12 тыс. рублей в год) могли воспитываться 12 детей бедных дворян Тверской и Новгородской губерний. Корпус, размещавшийся в бывшем штабе 4-го округа пахотных солдат (в 28 верстах от Новгорода), не мог в должной мере управлять грузинской волостью, и в сентябре 1845 г. она перешла в ведение Министерства государственных имушеств, а в 1857 г. — Министерства уделов. Новгородский кадетский корпус весной 1866 г. был переведен в Нижний Новгород и переименован в военную гимназию; с 1882 г. стал называться Нижегородским графа Аракчеева кадетским корпусом.

[xxxi] То есть кровельным картоном, пропитанным каменноугольными или сланцевыми дегтевыми продуктами.

[xxxii] Жозефина Таше де ла Пажери (1763—1814) — вдова генерала Александра Богарнэ, казненного в 1794 г.; с 1796 г. замужем за Наполеоном, после провозглашения его императором (1804) обвенчана с ним и коронована; в 1809 г. по настоянию Наполеона брак был расторгнут.

[xxxiii] В 1835 г. была создана комиссия для описания движимой собственности А., в которую вошли новгородский уездный предводитель дворянства, коллежский советник Кованько от Совета военно-учебных заведений и капитан Н.Г. Аралов от Новгородского кадетского корпуса. Комиссия должна была разделить вещи покойного на нужные корпусу и не нужные ему; последние предполагалось продать на аукционе, а вырученные средства присоединить к денежному капиталу корпуса. Разбор имущества занял около полутора лет; в собственность корпуса перешла основная часть библиотеки А., некоторые его бумаги, ряд достопримечательностей: живописные и скульптурные портреты Павла I, Александра I (в том числе и знаменитый портрет императора, пожалованный А. для ношения на шее), самого А., оружие, чертежные приборы, медали, монеты, иконы (перечень рукописей и ведомость ценных предметов см.: Карцов П.П. Указ. соч. С. 261—266), а также экипажи и лошади графа. Среди прочих полученных корпусом редкостей были «два хрустальные бокала с императорским французским гербом, из которых пили Александр I и Наполеон при Тильзитском свидании» (Там же. С. 263), так что зафиксированная мемуаристом шутка Кованько имела под собой некоторые основания.

[xxxiv] в пару (фр.).

[xxxv] Мартос Иван Петрович (1754—1835) — скульптор; действительный статский советник (1809), с 1814 г. ректор Академии художеств «по части скульптуры».

[xxxvi] Танин Егор Федорович (ок. 1758 — 1825) — богатый петербургский купец, писатель-графоман; владелец знаменитого сада близ Смольного монастыря.

[xxxvii] Александр I был в Грузине в последний раз в конце июня — начале июля 1825 г. Впервые он посетил имение А. в июне 1810 г.

[xxxviii] Мария Павловна (1786—1859) — великая княжна, дочь Павла I; с 1804 г. замужем за наследным принцем Саксен-Всймарским Карлом Фридрихом.

[xxxix] Анна Павловна (1795—1865) — великая княжна, младшая дочь Павла I; с 1816 г. жена принца Вильгельма Оранского, с 1840 г. — королева Нидерландов.

[xl] Во время восстания военных поселян А. приехал в Новгород, но местные власти потребовали, чтобы он покинул город. А. пожаловался императору; 1 августа 1831 г. А.И. Чернышев (по приказу Николая I, возмущенного подобным отношением к находящемуся в службе полному генералу) выражал новгородскому коменданту генерал-майору Люце высочайшее неудовольствие и возлагал на него и на гражданского губернатора лично «ответственность иметь за безопасностию графа Аракчеева, во все пребывание его в Новгороде, самое деятельнейшее попечение». На вид коменданту ставилось и то, что он, имея «долгом своим поставить к дому генерала графа Аракчеева следующих по уставу часовых и вообще употребить к охранению его все способы», этого не сделал (Шильдер. Николай. Т. 2. С. 487).

 Оцифровка и вычитка - Константин Дегтярев, 2003



Рейтинг@Mail.ru